WWW.KN.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика.^ СИБИРСКИЕ: ОГПИ ХУДОтКТВЕ-МПО-ЛИТ^ГАТУГИЫЙ И ИЛУЧИО-ПУБЛИЦИСТИЧКПИЙ — — журнал ===== В Ы Х О Д И Т ОДИМ РАЗ Р ДРА МЕСЯЦА, * 3. с Li ...»

-- [ Страница 1 ] --

Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика.^

СИБИРСКИЕ: ОГПИ

ХУДОтКТВЕ-МПО-ЛИТ^ГАТУГИЫЙ

И ИЛУЧИО-ПУБЛИЦИСТИЧКПИЙ

— — журнал =====

В Ы Х О Д И Т ОДИМ РАЗ Р ДРА МЕСЯЦА,

* 3. с Li

ИЮЛЬ—АВГУСТ.

СИБИРСКОЕ" О Б Л А С Т Н О Е ОТДЕЛЕНИЕ

ГОСУДАРСТВЕННОГО ИЗДАТЕЛЬСТВА

Г. НОВОМИКОЛАЕВСК, 1922 ГСОЛНЦЕ С Е Р Д Ц А.

Прожектор, сияющий веер, Тревожный раскинул полет.

Как будто цикада из прерий Победно поет пулемет.

Гранатные черные горы Качаются в клочьях небес,— Т о выстрел с матросской Авроры— Рассвет легендарных чудес.

Кометы, шрапнель, над Невою Грызут истуканов Дворца.

И огненной красною кровью И солнцем пылают сердца.

В безмерные буйные бури Мы бродим и бредши с тобой, Что грезы о светлой Гонгури Витают над темной Землей.

В тумане волшебной, великой, Как Солнце, растет красота...

Победные, страшные крики С железного слышны моста.

С тобой проститься не успели мы;

За легкой славой ты ушла;

Но все-ж путями нераздельными Дорога наша залегла.

Расстались с прошлым без возврата мы.

Я полюбил, как зверь, снега,— Сибирь, где башнями косматыми Качает черная тайга.

й — к т о за прежнее поручится?— Быть может, бешенно любя, В корабль враждебный с Камской кручи я Безмолвно целился—в тебя!

Мы не один раз умираем И любим много, много раз, Но есть единственный экстаз— Его огня не забываем, Когда любя мы умираем.

Я был искателем чудес Невероятных и прекрасных, Но этот мир теперь исчез И я ушел в дремучий лес В снега, и вьюги зим ужасных.

Пред мной колышится дуга И мысли тонут в громком кличе, Поют морозные снега И в беспредельном безразличьи Молчит столетняя тайга.

Но кто бы знал, какими снами Я наполняю зимовье, Когда варначьими тропами, Кзк души, черными ночами, Людское рыскает зверье!

О проклятье!

Ноги стерты— Сорок верст в пургу и вьюгу Каждый день...

Версты, Версты!— Путь победный Средь враждебных, Дымных, темных, Одиноких Деревень.

Каждый день Ремни тугие Давят левое плечо, Каждый день Ветра степные Ж г у т сожженное лицо.

Мы не л ю д и Духи вьюги, Неустанный Ураган.

Каждый день В огне и буре Кружит белый нас буран...

Пламень алый Стяг походный, Неисходный Путь вперед— Без конца в пургу и вьюгу,— Версты, Версты!

Друг за другом!

А нашли в степи лачугу — Лишь один не спи и стой Одинокий часовой.

–  –  –

Меж Солнцем Дня, спустившимся на Запад, И Западом попавшим на Восток, Настала Ночь огромная, как Рок, И скрыла Мир в своих мохнатых лапах.

Не спят лишь Волк и Двое Часовых.

Застава замерла в бреду тяжелом.

И зимний ветер воет темным долом, Поет поэмы о победах злых.

Буран ужасней ветра пулемета И много нас погибло на постах,..

— Эй, что за призрак движется в кустах.

Ни враг, ни тень, безмолвный, как забота?!.

Нас вечно—двое против двадцати, Пред нами вечно—бури и пространства, Но мы идем, святые оборванцы, Среди голгоф последнего пути.

И в тьме безличья непрестанной боли

Сильнее мысли светозарный миг:

— Ведь это Я стою с винтовкой в поле, Ведь это мой средь вьюги бьется крик!

— Спусти курок, то лишь бродяга, Лесной бродяга—старый волк.





Добычи, верно, ждет бедняга,— Убитых не оставит полк.

Ты—замечтался.. Шум столицы..

Ученых напряженный спор...

Полузабытые страницы,.Какие бросил Протагор?..

Покой и роскошь библиотек,— Прекраснейшая всех святынь!

И серый мрамор старых готик...

И одиночество пустынь...

Очнись, замерзнешь,—в этй миги Никто не вспомнит, грязь и вшей И наши страшные вериги— Свинцовый гнет патронташей!

— Посмотри, как близко Серый...

Ах, какая тьма взвилась!

Словно черные химеры Затевают мертвый пляс.

Караульный что-ли дремлет.

Время-ль хочет перестать,— Так и клонит сон на землю Лечь н больше не вставать.

Все быстрее и нелепей Теней ночи хоровод...

Уж не вражьи-ль это цепи.

—Эй, товарищ, кто идет?!

Вьюга длится, длится, длится, Словно злобный вой зверей, Вегер северный томится, Как бы жизнь задуть скорей.

Тьма огромна и глубока И растет, растет, растет, Словно с дальнего востока Солнце черное встает.

Только Солнце Сердца бьется В тьме степей и смерти льдов, Только Солнца раздается Одинокий грозный зов.

Преодолеть слепой стихии Должны мы огненный ожог.

Как сердце алый сой поток, Нас сердце бросило России.

Сильнее волю закали!

Сквозь строй невиданных походов, В едва мерцающей дали, Сияет высшая свобода.

И если ночь вокруг темней, Мы разбросаем маяками, В тайге и пропасти степей, Сердца, зажженные кострами!

Пусть ненавидеть будут нас,— Таежный зверь огней боится, Пусть часто видишь: вражий глаз Из тьмы раздвинутой косится— Мы сдвинем Азию на юг!

И Солнце в первозданной тундре Начертит свой паляший круг, Ползучих роз лаская кудри.

Здесь будет центр всемирных грез, Здесь—в беспредельной нашей шири.

И сказкой вспомнится гипноз Пустынь таинственных Сибири...

Мечта иль явь?—наш путь один.

Дойдем, изнемогая в ранах!

Мы—в стихшем сердце урагана Бродило будущих лавин.

Сквозь бури, морозы и пламя Я душу, как чудо, пронес.

Привычное алое знамя Лишь отблеск сиявших нам грез.

Разливы, вошедшие в русло, Ленивей, как прежде, текут.

И старого беженца гусли О прежних победах поют.

Я помню, как светлые бреды (Железнее стала душа), И светлые наши беседы И плески в морских камышах.

Но сердце, мой спутник, не радо, Что в бурю встречается мель.

Ненужного счастья не надо, Не в счастьи последняя цель.

Есть высшее цепи инерций.

Есть Воля прекрасней Стожар...

О солнце, все солнце и сердце Тебе—Мировой Пожар!

–  –  –

Красные вошли в Сибирь вместе с солнцем. Солнце ж а р о м ожгло синие, льдистые глаза зимы. Огненные стрелы впились в хрупкую снежную грудь.

Брызнули у холодной холодные слезы. П р о з р а ч н ы е сосульки повисли на ресницах. З а т л е л а, п р о д ы р я в и л а с ь ткань белой, затасканной о д е ж д ы. Раненая зима медленно поползла с земли. З а ней х о р о в о д о м седые* крутящиеся столбы метелей. Путалась у м и р а ю щ а я в длинном с а в а н е мокрого снега, ft на нем ч е р н ы е пятна проталин. Б у р ы й гной раскисших д о р о г и тропинок. 1Лусор недавних боев. Мусора много. О с т ы в ш и е головни и угли выжженных сел, д е р е в е н ь.

О б г о р е в ш и е к а м е н н ы е клетки городов. Смятые, стальные к р у ж е в а мостов.

П е р е р у б л е н н ы е ж и л ы ж е л е з н о й дороги, З а р ж а в е в ш и е, п р о с т у ж е н н ы е тела орудий на исковерканных ногах. Р а з б и т ы е животы зарядных я щ и к о в. Изломанн ы е когти винтовок. Опухшие н е у б р а н н ы е трупы людей и л о ш а д е й. Глубокие м о р щ и н ы пустых окопов. Т е м н ы е пятна крови. ч Мертвецов жгли. Б а г р о в ы м з а р е в о м полыхали костры из красных поленьев мерзлого мяса. Ч е р н ы й дым вис тучами. Десятки тысяч погибших от тифа и пуль корчились в огне, т р е щ а л и, л о п а л и с ь с шипением. Последнее бесплодное сопротивление. От них оставались кучи з о л ы и комья скипевшихся волос.

Весны е щ е не было. Не п р и ш л а. Только е е горячее дыхание. М о щ н ы й шум е е приближающихся шагов. На реках ледяная короста синела. Г р я з н ы е г о р б ы надувались, трескались. Из т р е щ и н мутно-желтая кровь, З а г а ж е н н ы й мех савана зимы совсем из'еден молью. Дотронугься—рассыплется. Солнце разрушало.

Так и к р а с н ы е. Ш л и р а з р у ш а т ь. И р а з р у ш а л и. Тяжелой поступью стальных ш ё ренг давили гниющие обломки старого- Хрустели кости тупоголовых, пытавшихся встать им на пути. Солдаты Красной армии. Они в дыму и кровавых пятнах отблесков п о ж а р а великой битвы. Ш т ы к и у них—стрелы г р о з ы. Мысли—дерзкие молнии. З н а м е н а — г о л о в н и горящие. Но не д е р е в я ш к и з а ж ж е н н ы е. Кровь и страдания миллионов горели. На груди пятиконечные з в е з д ы. Н а д самым сердцем. В с е р д ц е тоже. Пять.углов. Символ Великой Мировой Д е р ж а в ы.

*) Первая часть романа В. Зазубрина „Два мира" выпущена отдельным изданием Пуарма 5 и В. С. В. О. в 1922 г.

Интернационал. Они шли. за него. З а в о е в а н и е одной страны только н а ч а л о похода. На одном только куске земли заплескались к р а с н ы е волны. F\ красный океан необ'ятен. Его воды на всем земном ш а р е. Пока они плещутся ритмически спокойно. Взволновалась, з а п е н и л а с ь часть. Но н е и з б е ж н о разбушуется и весь остальной. Весенние бури не везде начинаются одновременно. Не в одно время солнце сжигает снег. К р а с н ы е знали, что они только авангард.

Могильщики старого... З о д ч и е нового. Могильщики, не кончившие своей работы.

Зодчие, только н а ч а в ш и е строить. Р а з р у ш а л и и строили. В кровавых, родовых муках Н о в ы й Мир е щ г не оформился. Миллионы людей бились и гибли за его право на жизнь. Псстройка нового д а л е к о от конца. Рылись к а н а в ы дья фундамента. В глубокие рвы сваливались о к р о в а в л е н н ы е ко^ти и полусгнившее мясо старого. Строители не всегда у м е л о б р а л и с ь за л о п а т ы. Не все представляли себе ясно план сложной, огромной работы. В рядах самоотверженных т р у ж е н и к о в иногда прятались трусы и предатели. Но строили. Разрушали и строили.

„котуния".

Медвежинцы, б е з вина, ходили п ь я н ы е. Несомненно наступил праздник.

К а к о й ? Не Рождество, конечно, не Пасха. Что они! Тогда родится или воскресает кто-то д а л е к и й и неизвестный. Теперь сами. Вчера растоптанные и бессильные, сегодня свободные и могучие. Сегодня воскресли сами, Чуда в этом не б ы л о. Никто не помогал. Своими руками все сделали. И все понимали это.

И радовались. Б о л ь ш е. Ликовали.

В партизанском р а й о н е жизнь—весенний поток. Делегации, представители, уполномоченные, инст[уктора, собрания, митинги, доклады, лекции, заседания.

Классы ш к о л ы к а ж д ы ^ д е н ь полны. Лезли туда не только молодые. Протискивались и ш а м к а ю щ и е, глуховатые старики, старухи. Ш у м н о о б с у ж д а л и с ь н о в ы е п э р я д к и. В : е с е л о участвовало в р е ш е н и и вопросов с в о е г о существования. Исчез с о в е р ш е н н о п р е ж н и й страх п е р е д начальством. П р о п а л а ненависть к нему. Новая власть была своя. Крестьяне это видели. П р е д с е д а т е л е м волостного революционного комитета б ы л Ф е д о р Ф е д о р о в и ч Черняков. В городе высшие должности б ы л и заняты своими близкими. Ж а р к о в председательствовал в уездном ревкоме.

— Ж и т ь надо по новому. По старому невозможно. Так думало все село.

Разногласий и дрязг не было.

Б ы л и в Медвежьем и о б и ж е н н ы е новой властью. Семья Жогина, б е ж а в ш е ю с белыми. Подвергалась выселению из собственного дома. Национализированы б ы л и дома богатого мужика Матвея Дмитриевича Поспелова и попа Кипарисова. Из дома Кипарисова п р и ш л о с ь выдворить поселившегося там Колчаковского военного священника, Мефодия Лвтократова.

Ц е л ы й день Поспелов перевозился из высокого д в у х э т а ж н о г о дома в н е б о л ь ш у ю крестьянскую избу. На улицах кучка любопытных. Смеялись, острили.

Петр Б ы с т р о е низко поклонился богатею, и, с д е р ж и в а я смех, крикнул.

—Матвей Митрич, что это ты перебираться в другую кЕартеру вздумал?

Яли свой-то дом не глянется?— Поспелов б а г р о в е л.

— Г р а б и т е л и, варнаки! Из своего дома. Язви вашу душу!

Мальчишки прыгая, свистя и улюлюкая, вертелись сбоку дороги. Прохожие, и смеющиеся и с е р ь е з н ы е, б ы л и е д и н о д у ш н ы е в молчаливом решении.

—Будет. Пожили.—Поспелов угадывал затаенную враждебность во взглядах встречных, со страхом и злобой отвертывался к возу. Гаммершляг с Вольнобаевым, в ы е з ж а в ш и е в город, улыбнулись, поровнявшись с кулаком, хлестнули л о ш а д ь. В с л е д у ю щ е м к в а р т а л е у ж е о ч и щ е н н ы й дом Ж о г и н а стоял, беспомощно р а с к р ы в окна и двери- В нем все т р е щ а л о и скрипело. Р а з б и р а л и перегородки. На дорогу летели доски в голубых обоях. Около несколько мужиков тесали плахи для подмостков сцены. Строился народный дом. Ггммершлягу стало совсем весело. Навстречу ехал Черняков.

—Ты чего это ржешь, товарищ Миршляг?—Старик снял шапку, остановил свою рыжуху. Вольнобаев натянул возжи. Гаммершляг приложил руку к козырьку.

—Увидел, дедушка, как буржуйские палаты наши ребята под "орех разделывают, вот и смешно стало.

—Э, чего там палаты, дома. Я вот сичас из города, так скажу вам, товарищи, узнал новость, так новость. Весь капитал народ унистожил! Вся власть каптала хизнула во всей Расеи. Вся Расея теперь у нас одна коммуния будет.

Вот заживем, так заживем. Я сейчас же у себя собрание, и готово дело, эту самую коммунию зачинать будем и у нас.

Гаммершляг стал серьезным.

—Да я не пойму чего-то. Ты говоришь власть капитала уничтожена. Буржуев что ли всех уничтожили, или что?

Все, товарищ Миршлаг, все сразу: и буржуев и капитал. Поезжай, сам узнаешь. Ведь ты в город?

—В город.

—Ну и валяй, а мне некогда.—Черняков отпустил вожжи. Рыжуха круто рванула розвальни. Гаммершлаг и Вольнобоеа обменялись недоумевающими взглядами, пожапи плечами... ' В городе Черняков был на митинге. Оратор, выступавший там, говорил об анулировании колчаковок и о деньгах вообще. Говорил, что советская власть со временем совершенно уничтожит всякие деньги, произведет натура • лизацию заработной платы. Оратор говорил долго и много. Сказал между прочим и об организации в Советской России ряда коммун, убеждал собравшихся, что рано или поздно вся Республика обратится в одну огромную коммуну. Но говорил он мало понятным для крестьянина языком. Черняков многое из его речи перепутал, понял, что деньги уже все уничтожены, как колчаковки, что вся Россия теперь ни что иное, как коммуна. В душе старика шевельнулась досада на то, что они, медвежинцы, поотстали от других, живут е щ е по старому, вразброд, по одиночке, а не одной семьей. Старик решил немедленно же исправить промах односельчан, организовать в Медвежьем коммуну.

Домой Черняков пришел веселый, возбужденный. Не снимая шапки, сел он рядом со своей старухой и начал рассказывать ей, что теперь настала новая жизнь, что жить будут люди все, как родные, одной семьей, что не будет больше ни богатых, ни бедных.

— Вот старуха, до какого мы счастья дожили. Вся Росея одна коммуния.

Эх, жалко парней то нет, погибли сердешны, не увидели новой то жизни. Эх, теперь бы жить только да жить им. Теперя старикам то помирать не надо, не то што молодым.

Старуха сердито посмотрела на мужа.

— Ты бы шапку то снял, бусурман! Каку таку еще, коммунию выдумал?.

Однако уж больно весел что то, не выпил ли, кой—грех?

— Што гы, да рази я, да в этаки то дни, да ^:тоб напиться! В уме ты, али нет? Тут, можно сказать, кончина мира пришла. Мы точно из мертвых воскресаем. Напился. Дура ты, дура!—старик снял шапку, встал, повесил ее на гвоздь.

— Вот сегодня вечером мы и у себя жизнь то по новому начнем налаживать. Вот тогда и увидишь, кака эта така есть коммуния.

Черняков пережил все расправы Красильникова. Орловский „молебен" простоял на коленях. Два сына у него умерли под шомполами. Теперь, после свержения белых, он ощу.щал неопреодолимую потребность в самой кипучей работе, Ж е н а не могла долго молчать о новости, услышанной o r мужа. Сейчас ж е после обеда, когда Черняков лег отдохнуть,"она поспешила сообщить всей улице, что сегодня вечером будет собрание, на котором е е старик думает устраивать какую-то новую жизнь, „коммунию".

— З н а ш ь, Денисовна—говорила Чернякова соседке—сам-от у меня сегодня из городу приехал, с к а з ы в а т, что т а м светопреставление началось, кончина мира. Вроде, бытто, говорит, мы воскреснуть д о л ж н ы в скорости.

— Как это воскреснуть? Мы, ведь, однако, не умерли е щ е. Как ж е воскресать-то будем?—недоумевала Денисовна.

— Д вот уж и не знаю. Спрашивала его, рассердился, дурой обозвал, не об'яснил. Вечером, говорит, у з н а е ш ь все.

Новость взбудоражила село. В каждой избе говорили о кончине мира, о светопреставлении, будто-бы начавшемся в городе, о новой жизни, о „коммунии". На собрание не пошли, побежали. Надо б ы л о с к о р е е узнать все о новой жизни. В приход ее верили. Ж д а л и е е давно.

Дом Жогинане был е щ е готов В нем т о л ь к о р а з о б р а л и перегородки, начали постройку подмосток сцены. На стенах картины. П р е ж н и е хозяева налепили.

Б о л ь ш о й киот с черным пустым животом. Иконы вынуты. Наверху з а б ы т ы й пучек восковых свеч. Рядом размалеванная группа царской фамилии. Кто то хо тел сорвать. Не смог. Оторвал уголки. С д о с а д ы в ы к о л о л Николаю глаза. Царице подрисовал густую, черную бороду. Д о ч е р я м гусарские усы. Комната большая. Будущий зрительный зал. Л тесно. Платки. Ш а л и. Фуражки. Ш а п к и. Ж а р ко. Душно. Окна оттаяли, намокли. На недостроенных подмостках стол с лампой. Лица передних видны. З а д н и е одно пятно. Ш у м я щ е е, с д е р ж а н н о нетерпеливое. Говорили все.

— Кончина мира... Новая жизнь... Коммуния.. Черняков... Как это он?...

Ну што это за жизнь, когда тебя любой а х ф и ц е р и ш к а р а з и готово на журавей, али к стенке... Конешно, надо по новому.. Вот сейчас обскажет... Лховый старик... Хорош дедушка... Сказывают светопреставление...

Черняков встал на подмостки. Плотная, крепкая фигура загородила свет.

Длинная, темная полоса легла на собрание. Но не потемнело оно. Осветилось З а с в е р к а л о. Десятки улыбок. Колыхнулось поле спелой пшеницы. Заискрилось золото спелых колосьев. Шум б ы с т р о затих. Старика любили, Верили ему.

— Товарищи, вы поди не з а б ы л и, как полковник О р л о в нас на п л о щ а д и порол и казнил?—Не вопрос з а д а л Черняков. Ж е с т к о й плетью хлестнул по сердцам. Толпа потемнела, опустила голову.

— Как з а б ы т ь ? На спине рубцы е щ е не зажили. З а б ы т ь. Пока живы не забудем.

— Теперь полковника Орлова нету. Н а ш и братья партизаны его унисто жили. Ж и з н ь нам теперь надо устраивать б е з полковников, так, значит, устраивать, што-б не сели нам на ш е ю н о в ы е господа О р л о в ы.

— Это правильно. Так. Собрание согласно.

— Вот н а ш и товарищи рассейские т а к и устраивают жизнь то по новому, чтобы всем жить дружно, согласно, одной семьей, коммунией.—Лицо старика живо и подвижно. Каждую секунду новое. Он волновался. Волновался и другой, стоголовый, многоглазый. Ловил, глотал слова о р а т о р а. Не понимая, нетерпеливо з а д а в а л вопросы, п е р е с п р а ш и в а л.

— Ты об'ясни нам, что это за коммуния такая.

Черняков в г о р о д е на митинге хорошо расспросил о р а т о р а. Т е п е р ь твердо знал, как организовать коммуну.

— Коммуния, это обчество. Мы вот т о ж е живем обчеством, но это не коммуния. Коммуния это т а к о е обчество, когда один за всех и все за одного. В коммунии надо жить сообча, сообча р а б о т а т ь и сообча всем пользоваться. В коммунии все д о л ж н о быть обчее: и скотина и м а ш и н ы и хлеб. Делить там ничего не надо. ' Звонкий голос почти взвизгнул в толпе. Жилистый, сухой Николай Г р о ш е в поднял руку.

— Я как ж е неделенный хлеб мы есть будем?

Человек на трибуне нахмурился. Другой, огромный, раздраженно обернулся. Зачем мешать? Ответ тсропливый- Отмахнуться надо скорее, как от мухи.

— Очень просто. Сколь тебе надо, столь и отпустят из обчественного амбара.—Муха назойливо не отставала.

— Где ж е тут справедливость-то будет, равенство-то? У меня, скажем, в семье шесть едоков и работников столько же, а у кого нибудь шесть едоков, а работник то один, так неужто я на чужую семью работать должон?—Черняков рассердился.

— ft ежели у тебя, Николай, было бы шесть едоков, а работник то ты один? Неужто бы ты не стал на своих детей работать?

— На своих другое дело, а на чужих я не согласен.

Свои. Чужие. Чернякову грустно. Он знает—в этом корень зла.

— Вот, товарищи, оттого то у нас все и не ладится! Мы все друг на дружку, как на чужих, смотрим волками. Наровим друг у друга кусок выхватить;

а чтобы помочь, эдак слабому, б о ж е упаси, чтобы, значит, поддержать друг друга, ни в жизнь!—Другой большой не выдержал. Заволновался. Возмутился. С жаром закричал Сопранков.

— Да это что ж е такое, товарищи, на б а з а р мы что ли пришли торговаться? Мы когда в тайге были, так не считали кто на чью семью работает. Мы считали всех одной семьей. Мы во как друг за дружку держались!—партизан сжал кулаки, поднял над головой.

— Мы в тайге не считали кто меньше, кто б о л ь ш е сработает. Работали все, как могли. Дружно жили. Оттого колчачишку то и сшибли с копытьев долой. ft тут находятся промеж нас такие личности, что начинают старую волынку гнуть, смуту заводить. Им, видно старого нужно!

Нет о старом лучше не говорить. Спокойно о нем никто не мог вспомнить.

Боль незаживших ран сильна.

» Дарья Непомнящих побледнела. Петр Быстрое сжал кулаки. Сопранков стиснул зубы. Сотни черных точек огнем ненависти ожгли Трошева. Терпение лопнуло.

— Вон его, шкурника, отсюда. Гони его взашей!—Грошев согнулся. Удара испугался. Лепеча, з а д р о ж а л.

— Да я что, товарищи. Я ничего. Я как народ.

— З к а е м мы тебя, спекулянта грошевника. Вон!—Масса тел упруго сжалась. Толпа качнулась. Трошева выбросили за дверь. Так волна иногда сердито швыряет на берег щепку.

— Говори, дедушка, мы тебя слушаем.—Грудь большого, многоликого, поднималась и опускалась порывисто, коротко, с шумом.

— Вот, товарищи, видели? Вот чего будет всегда у нас, коли делиться будем.

Зависть, вражду промеж нас она, дележка-то эта, производить будет. Коли делиться будем, так опять у нас богачи появятся и бедняки заведутся. Чего нам делить? Все мы братья родные. Все мы трудимся в поте лица. Работай кто сколь может и получай сколь нужно, ft ежели шалопай промеж нас найдется, так вон его из коммунии.—Корней Теребилов перебил Чернякова.

— ft как же, вот, насчет машин и скота мы будем делаться? У меня, к примеру, десять дойных коров, а у тебя две. У меня косилта, молотилка, а у тебя ничего. Так как ж е мы будем хоть то ж е молоко делить? Как машинами пользоваться?—Сопранков не вытерпел.

— Продажная д у ш а, язви тебя! Ты что в потребиловку что ли записываешься? Б о л ь ш е пай внесешь, так б о л ь ш е и давай тебе? Мы как в тайгу уходили, так все бросили, а теперь если я вот, разоренный до нитки, вступаю с тобой в одну коммуну, как ты меня работать на себя заставить хочешь? Ты норовишь б о л ь ш е взять, потому у тебя машины и скот, а у меня одни руки.

Нет, уж если коммуна, так получи с к о л ь тебе для пропитания нужно, излишки сдай голодным, а не то сколь твои ш а р ы кулацкие хотят, столь тебе и дать!— Коренастый, чернобородый, лысый Теребилов упрям.

— Это неправильно. Мы так нё согласны, Ежели, значит, Я ЁноШу пай, Так...—Толпа не дала ему кончить.

— Молчать! Шкуродер... Не надо нам таких. Вон! Старорежимник! Живоглот!—Теребилов замолчал, попятился к дверям. Протискался и выйти не мог.

Толпа, разбушевавшись, поглотила его, придавила.

-— Кулак! Душа из тебя вон! Язви тебя!—Черняков махал руками.

— Товарищи, тише! Надо нам решить скорея, как жить дальше. Тише!

Товарищи!—Толпа успокоилась не сразу. Замолчавшая подняла на Чернякова свое возбужденное лицо.

— Вот что, дедушка, скажи нам—как будет дело насчет товара всякого, минуфактуры, скажем, если железа, керосина, спичек? —Оратор ответил уверенно, не задумываясь.

— Уж насчет этого не беспокойтесь. Мы городу хлеб, а город нам товар.

Это уж ка к полагается, так и будет. Мы будем хлеб сеять, светлозерские шахтеры уголь добывать и все у нас будет обчее. Все мы будем получать сколь и чего нужно, никаких счетов, распрей промеж нас тогда не будет.

Собрание задумалось. Мысленно рисовали картину новой, правильной, свободной жизйи. Все очень хорошо. Обмен. Покупать и продавать не надо. Одна семья. Непонятно только насчет денег. Их зачем?

— Д касательно денег как, дедушка? Их тогда куда, ежели все на оммен?— Черняков оживился. Стукнул себя по лбу.

— Вот совсем было запамятовал вам про деньги то сказать. Их теперь вовсе не нужно будет. Их, товарищи, уже все похерили. О р а т о р в городу так и сказывал, что денег больше не будет. Все. значит, на оммен. Мы хлеб городу, а город нам железо, али что. Покупать и продавать не будем, потому все дадут так. Да и на что нам эти деньги нужны? Что народу из за них погибло, что крови пролито! На эти самые деньги нас б а р ы покупали и продавали, как скотину какую. Помнишь, Савельев?—обратился Черняков к высокому крестьянину с русой бородой—как у тебя ахвицер дочь то опозорил, да пятьдесят рублзй ей за позор тот заплатил? Д сын твой за то, что в банде у Колчака служил. сорок пять целковых в месяц получал! Вот они деньги то для чего придуманы! Коли не уничтожим их, так б а р ы опять нас на них покупать и продавать будут. Нет, не быть тому. В Расеи власть капитала решена и деньги все там унистожены.—Горячему Сопранкову надоели разговоры. Он заработал локтями.

Стал пробираться к трибуне.

— Дай дороги! Дай дороги!—Короткие быстрые волны пробежали по толпе. Толпа раступилась, дала дорогу, Сопранков встал рядом с Черняковым. Спутанные космы волос и бороды. Глаза—угли. Кулаки сжались. Голос срывался.

— Товарищи, не довольно ли нам торговаться? Мы, как в тайгу уходили, так не торговались, не препирались. Ужли теперь будем отступать? Чтоб столь крови даром пролилось. Соединиться нам всем нужно в одну семью и дружно стоять друг за друга. Что нам по одиночке лучше бороться, или всем миром?

Конешно, миром сподручнее. Чего тут рассуждать! Надо насаживать жизнь по новому, чтобы жить дружно, всем отчеством и работать и биться всем сообча.

Давайте все вступать в коммуну.

Толпа серьезна и сосредоточенна. Раздумье. Новая жизнь. Как будто все ясно. Ни споров, ни распрей. Все равны... Коммуна. Вся Россия одна семья. З а висти, злобы не будет. Наживаться никто не станет на мужицком горбу. И денег нет. Не надо их, проклятых! Конечно, надо всем вступать. Возврата нет.

Раздумья только несколько секунд. Сжались плотней. Рука с рукой. Согни кулаков поднялись. Замахали. Закричали.

— Не быть старому! По новому надо жить! По новому. Все согласны! Все согласны в коммунию!—Черняков засиял. Сопранков волновался все больше.

— Товарищи, кончина старого мира настала—старался он заглушить шум толпы.

— Власть капитала решена. Не нужно нам б о л ь ш е денег, не нужно богачей. Вот они мои деньги—Сопранков вытащил из за пазухи сверток кредиток.

— Двадцать тысйч, у белых гаДов взял. йот их! Вот! Чтобы й дуХу и*нёГд поганого не было!—Партизан стал рвать и топтать бумажки. Черняков выхватил свой кошелек.

— Товарищи, все. все до единого. До последней копеечки рвите их. У кого нет при себе, дома изорвите!—Старик высоко поднял над головой пачку р а дужны*, резким движением р а з о р в а л их пополам, сложил, перервал вновь и бросил на пол. Толпа сотнями рук полезли в карманы, за пазухи. Заметалась по комнате. Деньги выхватили. Стали рвать. Топтали ногами. Кричали.

— Кончина мира. Новая жизнь. Коммуния,—Радость безотчетная. З а б ы т о все. Правильно, иль нет, но путь в новый мир найден. Не долго думая все кинулись по нему. Ж е л а н и е одно. Один непреодолимый порыв. Жить по новому.

Д а р ь я Непомнящих не сумела иначе выразить своего восторга—крикнула:

— Христос воскресе!

— Христос воскресе!—Десяток. Другой. Сотня. Все. Запели.

— Христос воскресе из мертвых, — Смертию смерть поправ!

Новые песни знали плохо. Эта старая. Но в ней торжество жизни над смертью. Ее пели и р а н ь ш е. Не так. Теперь, как никогда. Теперь ведь не о нем пели. О себе. Дарья достала с киота свечи. Зажгла, раздала. Яркие, желт ы е язычки огня в руках. В глазах. Целое пламя, пожар в груди толпы.

— Христос воскресе, дедушка!

— Воистину воскресе, дорогие мои,—Стали христосоваться. Одно могучее об'ятие. Один счастливый поцелуй. У Чернякова капали слезы радссти. Он не замечал. Никто ничего не видел. Счастье ослепило. Целовались.

— Христос воскресе! Христос воскресе!

Расходились со свечами. Не гасили. Ведь это огни радости. Огни торжества нового. Яркие звездочки блестели в темноте ночи. Искорки засыпали длинные улицы.

— Христос воскресе!

Прохоров с Быстровым бросились на колокольню. Звоном всполошили все село. Быстрое раскачивал язык большого колокола. За веревку дергал изо всей силы. Хорошенько не знал для чего. Смутно только чувствовал, что поднять всех надо. Разбудить. Оживить. Ведь конец Мира. Новая жизнь. Ураганом звуков к р ы ш и сорвать. И глухие и полумертвые чтобы услышали. Конец Старому. Рождение Нового.

Заспанные, не понявшие, выбегали из домов. Жали руки. Целовались. Кричали.

— Христос воскресе! Новая жизнь! Коммуния!

Черная тень застыла на пороге церковной сторожки. Мефодий Автократов. Он не понимал. Он чужой. Б ы л о е щ е несколько чужих. Тоже не понимали. Но радость чувствовали. Не у себя в сердце. У массы. Оттого и злились.

Бессильно. Бессильная она жжет сильней. Она ядовитей тогда.

Сверкающие звездочки разлетались по всему Медвежьему. В кгждой избе огонек. И всюду, всюду навстречу огням вставали люди.

— Христос воскресе. Но§ая жизнь! Коммуния!

На улицах весенний поток. Расплескался. Ни одного угла не осталось. Все захлестнул. Залил. Затопил. Старое подмыл. Стены, перегородки рухнули. Не б ы л о изб. Не было села. Только люди. И в сердцах у них новое. Невиданное.

БЫВШИЕ ЛЮДИВесенний поток никогда не бывает чистым. В нем всегда муть. В Медвежьем хмельная радость освобождения. В полутора верстах, в тайге, на лесосеке, тоска неволи. Там работала партия военнопленных, бывших белых офицеров. Жили они в низком и тесном бараке. Спали на нарах в два яруса.

Ночью в б а р а к е духота. Офицеры к физическому труду не привыкли. Уставали. Во сне метались. Охали. Барановский вертелся на жестких досках. Стонал. Паразиты беспокоили. Кошмары мучили. Призрак получеловека, полузверя. Высокий, выпуклый белый лоб. Синие, д о б р ы е глаза. Тонкий прямой нос.

Огромный рот полуоткрыт. Ж и р н ы е чувственные губы дергаются. Гримаса плотоядная. Два ряда кривых острых зубов. Изящный летний костюм. Белоснежная, но с дырами сорочка. Из д ы р густая, звериная шерсть. Одна рука в лайковой перчатке. Другая с красивыми пальцами музыканта и изогнутыми когтями хищной птицы. Рядом в пеленах красного тумана нагая девушка. Лежит, вздрагивая, рыдая. С длинных ресниц слезы—алмазы. Призрак топчет их блестки. Чудовище кладет руку на снежнобелую грудь. Ласкает. Вонзает в юное тело острые когти. Склоняется. Впивается зубами в горло. Захлебывается, глотая дымящуюся кровь.

— Кто ты?—дрожа кричит Барановский. Призрак, пачкая кровавой слюной свой костюм, поднимает на спящего добрые, синие глаза. Облизывается огненным языком. Отвечает тихо, ласково.

— Человек.

— Лжешь, ты зверь!

— Все люди таковы.—Чудовище пожимает плечами. О ф и ц е р опять хочет возразить. Не успевает. В сердце ужас. Языка нет. Тысячи существ, одновременно похожих и на человека и на зверя, вскакивают из кровавого тумана. Кружатся хороводом. Голые, кривоногие, волосатые, с обрюзгшими жирными животами, п о д ж а р ы е, худые, как скелеты, отвратительные и красивые, молодые и старые, мужчины и женщины, з д о р о в ы е и больные, п о к р ы т ы е гнойной коростой, смеющиеся и плачущее. Рычат, грызутся, царапаются, визжат, давятся, чавкают, обливаются кровью, пачкаются в нечистотах разорванных внутренностей, пожирают друг друга. Призрак улыбается. Ехидный. Показывает Барановскому на одну из пляшущих фигур. О ф и ц е р видит ясно, отчетливо самого себя. Грозного окровавленного, грызущего живую человеческую руку.

— Это ты. Узнаешь себя?—Жирные губы шепчут у самого лица.

— Узнаешь?—У Барановского шевелятся волосы. О ф и ц е р чувствует тошнотворный, дурманящий запах крови, от которого кружится голова и десяток колоколов звенит в ушах.

Спящий проснулся. Рука, спавшего рядом, п р а п о р щ и к а Петухова лежала у него на лице. Барановский сел на нарах. Со стороны села несся радостный трезвон. Офицер прислушался, не доверяя себе. Звон не умолкал в Медвежьем.

Гудел в тайге. В темной духоте кто-то слез с нар. Охнул. Стукнул сапогами.

Спросил.

— Что это такое? Почему звон?

— Точно пасха.—Ответ из другого угла. Хриплый.

— Пасха. Жидовская, что ли?—Смеется, передразнивает тонкий тенорок.

Доски скрипят. Многие проснулись. Завозились. Чесались. Закуривали. Кашляли. Красные точки затлели в черном я щ и к е б а р а к а.

— Чорт их знает чего они всполошились? Может быть, какой праздник у большевиков?

Резкий голос останавливает разговорившихся офицеров. Ротмистр Наскоков раздражен.

— Господа, какое нам дело до того, как красные устраивают свои шабаши с колокольным звоном? Я полагаю, что мы устали, как черти, и имеем право на отдых. Прошу покорно потише! Я спать хочу.—Офицеры примолкли. Те* норок снова скрипнул досками.

— Правильно.—Никто не ответил. На нарах завозились сильней. Укладывались. Цигарки стали тухнуть. Опять тяжелое забытье. Захрапели. Забредили.

В воздухе густое зловоние. Барановский вздохнул. Брезгливо дернулся.

— Какая гадость! Тьфу!—Ощупью п р о ш е л в передний угол. З а ж е г коптилку. Сел за стол. Конец нижних н а р выпятился из мрака. Грязная груда людей.

ИятМа тусклого света. Метались беспокойно. Ёрюки М полосатого пбловИка.

Рваный английский френч. Грязное белье. Лысина полковника Мартынова.

Барановский вытащил из бокового кармана звписную книжку. По выходе из лазарета он аккуратно вел дневник. Карандаш затупился. Ножа своего не было. Будить никого не хотелось. Барановский писал с усилием. Деревяшка задевала за бумагу. Иногда буквы обводил по два раза.

— Опустившаяся интеллигенция. Что может быть отвратительнее? Мне кажется любая прежняя ночлежка гораздо чище нашего барака. Пол не метут, не моют. Всюду окурки, плевки, харкотина. Возмутительно, ft сами? Многие дошли до того, что даже перестали умываться. Лень. Лпатия. Безразличие. Все обросли волосами и ходят лохматые, грязные. Правда, белья нет. Мыла тоже, рабочих костюмов тоже. Приходится в одной смене одежды работать и отды хать. Но чорт возьми, хоть бы на реке прополоскали белье! Ведь можно ж е посменно устроить это. Вши заели всех. Все ходят, чешутся. И ничего! Какое то отупение. Грязь. И не физическая только. Нравственная еще более ужасна.

Полковник Мартынов пишет слезливые доносы на своих товарищей по несчастью.

Приезжал заведующий лесным отделом и говорил, что со стороны прямо стыдно за него. Мартынов пишет ему, что он не может жить среди контр-революционеров, что в б а р а к е невыносимая атмосфера, что здесь процветает титулование и тому подобные вещи. И это полковник. Гадость! Гадость!—Поморщился. Задумался. В селе звонили.

— Жизнь отвратительна. Мелкие дрязги, ругань, постоянные стычки из за каждого пустяка. Работа трудная, тяжелая. Изо дня в день пилка, колка. Сегодня пилка, завтра пилка и так без конца. Пища скверная. Хлеба мало. Видимо с голода кто-то стал воровать у нас вещи Многие подозревают ротмистра Наскокова. Говорят, будто его видели, как он тащил в село сапоги, за день до этого пропавшие у прапорщика Петухова.

В Медвежьем коммунисты красноармейцы, разбуженные звеном, выскочили на улицу. Узнали все. Раз'яснили. Нечего новое путать со старым. Звонить перестали. Но кричали. Шумели. До зари.

— Христос воскресе! Новая жизнь! Коммуния!

Барановский поправил коптилку.

— Я не знаю как назвать всю гнусность, все то духовное убожество, которое мне приходится наблюдать в этой, когда то блестящей, среде. Мартынов, Наскоков, Жондецкий. Какого ни возьми—уникум. Вот Жондецкий, лицеист, образованнейший человек, знает языки, тонко чувствует музыку. В искусстве, вообще, пожалуй понимает больше всех нас. И этот самый Жондецкий, сладострастным шопотком, смакуя, рассказывает приятелям, как он в одной деревне за плитку шоколода соблазнил и растлил восьмилетнюю девочку. Родители хотели было затеять скандал, но он, конечно, спасая „честь мундира", обвинил их в большевизме и в течение нескольких часов добился согласия командира карательного отряда на их расстрел и сам командовал последним „парадом", ft Наскоков... Э, чего говорить, тоже хорош! Я знал и раньше, что в офицерскую среду вливалась всякая дрянь, все недоучки. Я знал, что офицеры вообще грубы, необразованы. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания. Почему ж е это так? Ведь все ж е есть среди нас и образованные и воспитанные, культурные люди. Культурные... ft разве Наскоков, Жондецкий не культурные люди? Теперь они звери. Хуже.—Офицер задумался. Долго сидел неподвижно.

Большие черные глаза остановились, блестели влагой.

— Война и революция показали, что наша прежняя культура—ложь, культура внешняя: человек только снаружи человек, внутри он зверь и при первом удобном случае показывает себя, бесстыдно оголяется. Раньше я как-то этого не замечал, не видел, что наш старый мир весь сплошь насилие, обман, кровь. Но новый тоже уже в крови. От крови добра не будет. Б о ж е мой, но где ж е и когда ж е человечество найдет свое счастье?

Тайга, серозеленая в сумерках утра, плотной стеной п р и ж а л а с ь к грязным окнам б а р а к а. Б а р а к спал. Барановский потушил коптилку. Вышел наружу.

2, Сибирские Огни. № 3. 17 Смолистый, освежающий аромат. Звенящий шопот игл. Тайга разговаривала тихо, серьезно. Ветерок шалил. Покачивал зеленые, ветвистые шапки. Тени и морщинки сбежали с лица. Глаза вспыхнули. Губы растянулись в довольную улыбку. Офицер сел на крыльцо. Задумался. Недавно получил с Волги от матери письмо. Старуха живет хорошо. Коля большой. Служит в Красной армии.

Помощник командира роты. Чужие они стали теперь. Холодные. Холодно на душе.Она живет хорошо. Коля красный командир. Служит. Никто за ним не следит, никто его не гоняет на работу. В груди едкая, острая боль.

— Но почему, почему это так случилось? Почему я не дома, а вот в этом бараке, и должен каждый день пилить дрова? Мама и Коля свои у красных, а я поднадзорный, пленный, чужой, враг. Почему? Почему?—Вопросы давили камнями. В бараке кашляли, позевывали, харкали. Офицеры вставали. Наскоков кричал. Голос стальной и звонкий.

— Что за б, господа? Чья очередь воду жарить? Почему до сего времени кипятку нет?

В дверь выходили заспанные. Всклокоченные волосы. Небритые. Английское обмундирование. Без погон. Грязное. Опорки на босую ногу. Рваные ботинки. Стоптанные сапоги. Останавливались у самого входа. Растопыривались.

Мочились. Почесывались. Барановский встал. От б а р а к а отошел. Прапорщик Петухов и полковник Мартынов разжигали костер под котлом с водой. Язычки огня щелкали. Прыгали по веткам. Седой винт ввертывался в воздух. Качался от ветра. Петухов черный, худой. Длинный нос. Сосредоточенно ломал сухой валежник. Мартынов, плешивый, седоусый, дул в огонь. Щеки надувал. Сопел.

Жондецкий с Капустиным подошли к Барановскому. Капустин вытащил кисет.

— Покурим, потянем, всех родных помянем. Эх-ма! Так, что ли, Иван Николаевич? Офицер вздохнул. Голова опустилась. На лице тень скуки и раздражения. Спички долго не разгорались. Штуки три сломались. Капустин швырнул их в снег. Со злобой. Четвертая зашипела, медленно вспыхнула.

— Спички шведские, головки советские, пять минут вонь—потом огонь.

Капустин улыбнулся одними губами. В глазах у всех тоскливые искорки.

У Жондецкого на лбу рве резких складочки. Барановский молчал. Занялись папиросами. Сосали грязную газетную бумагу. Все внимание на этом. Сосредоточились.

Чай пили в бараке. Кружки из консервных банок. Хлеб черный.

— Чорт знает, что такое—ворчал Жондецкий—живем в Сибири, а белого хлеба ни крошки. Товарищи комиссары, видно, решили заморить нас здесь на этом черном. Я никак не могу привыкнуть к нему.

Барановский взвешивал на руке свою порцию. Вспоминал.

— Во время отступления я помню, какой то солдат заплакал от радости, мы ему дали кусок вот такого ж е хлеба. Я никогда не забуду его взгляда, его почерневших, обмороженных пальцев, торчавших из худых валенок. Мы сидели в избе, закусывали. Он вошел, полузамерзший, качающийся от усталости и голода. Стал в дверях и так посмотрел на хлеб, в его взгляде б ы л о столько тоски и какого-то звериного отчаяния, что я сейчас ж е дал ему большой ломоть.

Он взял и заплакал Опустил кусок и тут-же, стоя прислонясь к стене, заснул.

Лицо у него было как у покойника, темножелтое, с отмороженными щеками и носом. Но главное, что осталось у меня в памяти, так это его черные пальцы, вылезшие из валенок. Какой кошмар- Ях, все это нужно пережить!

— Пережить—с горечью повторил Жондецкий. Д разве сейчас мы живем?

Разве это жизнь? Если е щ е так продлится хоть месяц, то я, кажется, сойду с ума. Ведь эти идиоты меня, интеллигента, никогда в жизни не бравшего топора в руки, заставляют работать, как дровосека-профессионала. Да, ведь, это ж е невыносимо, наконец! Я сам чувствую, как с каждым днем грубею, тупею, разучиваюсь говорить по человечески. Спина ноет, руки ломит, ноги отяжелели как бревна. Я не могу отдохнуть как следует за ночь.

С верхних нар свесились д ы р я в ы е сапоги. Пола прожженой Шинели.

В котелок с кипятком полетела пыль, крошки. Жондецкий вскочил. Вскипел.

— Послушайте, коллега, ведь это ж е безобразие, хамство! Что вы нам в чай сметаете всякую дрянь!

Сапоги не смутились.

— Сам хам!

— Я хам! Я хам?—Жондецкий задохнулся.

— Извинись сию ж е минуту, или я тебе рожу раскрою!

На верхних и нижних нарах молча пили. Ругающихся и не заметили. К ссорам привыкли. Петухов сопел в кружку. Капустин ряцом. Разговаривали.

— Говорят, скоро нас фильтровать будут. В чека всех потащат. Кой кого к стенке, пожалуй. В Красноярске, с л ы ш а л, как нашего брата пощелкали? Что твоих рябчиков.

— Слышал—буркнул Петухов.

— Вот тебе и «сдавайся, товарищи, ничего не будет"! Ничего, к р о м е стенки. Говорят, стреляют из-за всякого пустяка, по самому вздорному доносу.

Ротмистр Наскоков, назначенный старшим рабочим, об'явил, что пора на работу.

— Господа, прошу кончать чай. Строиться. Строиться, господа!

Нехотя вставали. Из барака выходили толпясь. Около крыльца выстроились в две шеренги. Ротмистр сделал перекличку. Отметил невышедших.

Место рубки б ы л о в версте от б а р а к а. Ш л и не в ногу. О б о р в а н н ы е. В фуражках, папахах. Спотыкались. Головы опускали. Капустин по привычке напевал.

— Вчера был поручик, в а ш е благородье, ft сегодня, видишь, дровокол Володя.— Прапорщик Петухов гудел. Нос ронял на грудь.

— Испорчен наш мотор, Испорчен наш мотор.

Капустин серьезно раз'яснял, — Интриги все, мадам' Интриги все, мадам, Разношерстная толпа повеселела. Расправила плечи. З а ш а г а л а быстрее.

Бодрее.

— Испорчен наш мотор, Испорчен наш мотор.

— Да, господа, это так. Доказательств не требуется!—Крикнул Жондецкий из задних рядов. Песнь оборвалась, Работали в нетронутой тайге. Пилить сразу нельзя. Н а д о утоптать снег вокруг дерева, ft он, мокрый, лезет за голенища. Брюки мочит. Шинели.

Капустин с Барановским присели около лиственницы. Она вековая. В два обхвата, Один посмотрел на верхушку, шапку уронил.

— Ну, давай, Иван Николаевич, резнем красавицу!—Рукавицы лосевые. Капустин плюнул в них. »

— Эх ма. Жизнь собачья!

Пила зазвенела. Много их звенело. Кряхтели деревья. Стонали, Падали С криком. Прощались с живыми. Серые фигуры ползали. Резали б е з радости. Вяло.

Работа подневольная. На врага. Не хотели они этого. Заставили победители Тяжело побежденным. Скрипели пилы. И зубы. Стиснутые.

ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХОдного порыва о к а з а л о с ь мало. Старые взгляды на труд, на частную собственность, на семью вкоренились глубоко. Отрешиться от них все и вполне медвежинцы не смогли. П р о ш л о похмелье свободы. Раны от шомполов и нагаек немного подсохли. Благие пожелания забылись, в жизнь претворить их Мб сумели. Собственничёские инстинкты пОДожРли избушку на курьих ножках.

Кляузы. Сплетни. Недоверие. Сказочный домик стал кривиться на бок. Затрещ а л. Пришла бумага городского ревкома. Деньги не уничтожены. Последний сокрушающий удар по коммуне. Случилось все просто и быстро. Как началось.

Село на улицу. К дому Чернякова. Старика к ответу. Как только седая, кудрявая голова, с белой бородой показалась на крыльцо, улица з а р е в е л а. Волной накатились на одного. Смять. Разорвать. Уничтожить. Крестьянин многое простит. Только не убытки.

— Ты что ж е это, Федор Федорович, обманул нас, значит, для виду похерил несколько своих сотенных? Д мы.дураки, все изорвали, все до копеечки.

Ну, не ждали мы от тебя этого. Не думали, что ты на старости лет такой позор на свою голову примешь!

—Да вы што в уме што-ли?—Старик защищался.—Да разви я чтоб, значит, против народа. Да провалиться мне на этом месте. Бес его знает, как это в ы ш л о. То-ль я перепутал, то-ль о р а т о р наврал. Одно вам скажу, не в уме у меня было, не в разуме обманывать вас. От чистого сердца я их хотел проклятых уничтожить. Д тут такой грех вышел!

Развел недоумевающе руками. Толпа не верит. Раз обманута.

—Рассказывай тоже—от чистого сердца. Свои то небось припрятал. Поди, целу кубышку посолил да закопал!

—Да што вы, есть ли в вас совесть, чтобы, значит, так человека обидеть, хуже мошенника поставить?—Д сам бледнел. Обидно. Толпа сверлила грудь.

Сердце. Душу. Точно он заклятый враг. Разве он не тот самый, на которого вчера хотели молиться? Вот Иван Беломестов. Рыжий, бородка клинушком.

Глаза два гвоздя. Кузьма Ильин. Бритый, беззубый. Усы обкусаны. Дрожит от злобы. Они впереди, д а л ь ш е все такие ж е. В середине Денисовна. Волосы из под платка вылезли. Руки подняла, лезет к крыльцу.

—Обманьщик! Мошенник! Отдай мои полторы тысячи. Дура я, дура поверила, что нова жизнь идет, коммуния, все в печке спалила. Д они новеньки, как одна, все сторублевоччи николаевские!

Толпа кипит.

—Обманьщик. Мошенник. У меня пять тысяч пропало. У меня восемь тысяч. У меня четыре. Отдай! Отдай!—Жадно раскрывались рты. Тянулись руки. Целый частокол. Корявые, мозолистые пальцы крючки.

—Отдай. Отдай!

Ильин шамкает. Обернулся к толпе.

—Они вот сейчас у нас дураков и хлеб то в общий а м б а р ссыпают, а потом скажут, что мол ново распоряжение в ы ш л о не отдавать его обратно.

Знаем мы их, коммунистов!—Никто не слушает. Пахом Потомов выкрикивает.

Трясет лопатой-бородой.

—У меня лемех сломали, а кто чинить будет—неизвестно. Каждый говорит—коммуния, а никто не хочет!—Звонкий голос перебивает его. Денисовна свое.

—У меня буренка четыре крынки в день д а в а л а, да молоко то, что твои сливки, а теперь, как согнали скотину, в обчий пригон, так до своей коровы и на доберешься. Пришла даве, хотела подоить, а Чернячиха, стара ведьма, прежде меня уже е е выдоила и говорит, что мол все равно, к о р о в ы обчие.

Мошенство здесь одно, б о л ь ш е ничего. Чего там говорить? Не надо нам коммунии! Не хотим мы!—Чернякова рассердилась.

—Ты что на меня поклеп возводишь? Дли я себе от твоей буренки молоко-то взяла? Однако, мы его в обчий бак ведь сливаем.

— З н а е м мы вас, в обчий бак. Обман один вся эта коммуния!—Денисовна упряма.

—Обман. Обман. Обман. Не хотим коммунии!

— Н а д о разделиться! Все согласны!

Сопранков пытался заступиться за Чернякова.

—Да вы што это, товарищи, навалились на с т а р и к а ? Ну перепутал он маленько. С кем греха не б ы в а е т ? ft все-таки коммуной жить лучше, не впример.—Свист. Улюлюканье, рев.

—Долой! Мошенники! Обман! Не хотим коммунии! Делиться! Делиться!— Сопранков махнул рукой. Черняков молчал. Бледнел.

—Я сейчас беру свою буренку.

—И я, и я своих беру! И мы И мы всех берем сейчас. Довольно. Долой ксммунию!—Толпа злобно метнулась в одну сторону. Затолкались. П о б е ж а л и к пригону. Р а з р у ш а т ь стали с азартом. С воодушевлением. С неменьшим, чем начали. Избушка рухнула. Черняков Сопранков стояли на крыльце. Оба ошеломлены. Оба молчали- Но ломали не все. Н а ш л и с ь т в е р д ы е. На развалинах остались. Несколько семей. От постройки не отказались. Взялись сначала.

С первого кирпича. Над ними смеялись. Ненавидели их.

Село разделилось. Два враждебных лагеря.

В МЕРТВЕЦКОЙ.

–  –  –

ПОД КОЛЕСАМИ.

Л о ш а д и б е ж а л и крупной рысью. Пегая пристяжка временами переходила на галоп. Бубенцы гремели. Ходок трясся на выбоинах. Плетушка п о с к р и п ы в а л а.

Кучер серая шинель, зеленая ф у р а ж к а. На рукаве и на о к о л ы ш е по красной звезде. На козлах не сидел. Стоял, нахлестывал в о ж ж а м и чалого коренника.

Свистел, улюлюкал. Ш и р о к о е скуластое пицо, с жидкими, светлыми волосиками под носом, краснело от напряжения. Седок безусый, молсдой рабочий. O r станка недавно. Руки черны и грубы. Кожаная куртка. Браунинг с ременным шнуром в коричневой кобуре. Стоптанные сапоги. Ф у р а ж к а немного смятая, чуть на затылок. Он следователь уездной чрезвычайной комиссии. Торопился в Медвежье.

емнело заметно. На небе невнятно, глухо говорили т я ж е л ы е орудия. Тайга, злая и п о ч е р н е в ш а я, игольчатами лапами отмахивалась от ветра Ветер свистел насмешливо, трепал, путал з е л е н ы е волосы р а с с е р ж е н н о й к р а с а в и ц ы. Дорога круто сломалась. Полукругом опустилась вниз. Ч а л ы й п р и ж а л уши, вытянулся, полетел вскачь. Пегая растягивалась рядом. Бубенцы взвизгивали. Красноармеец накрутил в о ж ж и на жилистые кулаки. Сам всем телом назад. Почти лег.

Внизу Медвежье. Л е в е е его, в стороне Черемц!ановки, к р а с н о е з а р е в о. Ветер тряс громадную, огненную простыню. Из нее л е т е л и ч е р н ы е галки и п ы л ь столбами дыма. Косматые чугунносерые кони вздыбились в вышине, сгрудились, остановились над самой дорогой. Мокрая пена и крупные капли холодного пота с них кучеру и седоку прямо в лица. О б л а ч н а я батерея д а л а залп. Земля вздрогнула. Целая очередь, светящихся ^Нарядов, раскатисто громыхнув, рухнула в тайгу. На мгновение стало светлее, чем днем. Следователь схватился руками за глаза. Я о б л а ч н ы е кони уже над Медвежьим. Косматые гривы. Из глаз огненные стрелы. Под копытами п о ж а р ы. О б л а к а следом седыми опаленными лохмотьями.

В ревком приехали мокрые. Но за д е л о с л е д о в а т е л ь взялся немедленно.

Вызвал Ч е р н я к о в а, Сопранкова, он начальник волостной милиции, и члена революционного комитета Молова. За столом, в круге б о л ь ш о й керосиновой лампы стали советоваться. Следователь рылся в изящном п о р т ф е л е из черной кожиЯ думаю, товарищи, что разгром зернохранилища и поджег церкви дело одних рук. Несомненно, б ы в ш и е белогвардейцы прямо или косвенно замеш а н ы здесь.—Никто не возражал. Молов только добавил.

— Конечно, и Макаров порядочно виноват в погроме.—Следователь кивнул головой.

— О нем речь особо. Теперь же, на мой взгляд, нам необходимо немедленно арестовать всех бывших офицеров, работающих на лесосеке. Изолируем их, пресечем возможность всякой деятельности и агитации с ихней стороны, а там разберемся. Кроме того, я думаю арестовать и всех бывших, работающих у Петрова в конторе.

— Позвольте мне сказать, т о в а р и щ следователь.

— Пожалуйста, т о в а р и щ Черняков.—Старик смотрел чекисту в г л а з а.

— Мне т о в а р и щ Петров очень нравится. Я ему верю. Работы его, правильно, пока не видно, и крестьяне обижаются на его, но зато они потом будут б л а г о д а р н ы, когда у него все планты сготовятся. Я думаю, вам, т о в а р и щ, преж д е чем у него работников арестовывать, поговорить с ним, порасспросить его. Он обо всем и обо всех скажет начистоту, кто, значит, чем из них д ы ш е т. По моему, однако, он и про лесосечных вам сможет п о р а с с к а з а т ь. — С л е д о в а т е л ь сдел а л р а с п о р я ж е н и е о вызове Петрова.

— Хорошо, с Петровскими служащими подождем, а на лесосеку наряд милиции и к р а с н о а р м е й ц е в послать надо немедленно —Сопранков встал.

— Я сейчас п о ш л ю милиционеров. Т о в а р и щ Молов, а вы дэйте записку к дежурному по полку, чтобы от вас к р а с н о а р м е й ц е в нарядить.—Молов вырвал листок из записной книжки. Следователь п е р е л и с т ы в а л дело.

— Вот у вас тут есть поп Мефодий Автократов. У нас известно, что он протопоп одного из городов Урала, академик, б е ж е н е ц, служил у Колчака полковым священником, вероятно зловредная гадина.—Чекист поднял открытое суровое лицо на Чернякова.

— Оно, конечно, верно, иезуит, он подхалимый, тонкий, только пока не след его трогать.—Следователь недоумевает.

— Почему ж е не трогать?

— А потому, что силу он б о л ь ш у ю в селе з а б р а л, верят ему, тут еще икона эта чудотворная запуталась. Сейчас его только пальцем тронь, все село подымется. Не годится эдак-то крестьян тревожить. Они и так не в себе. Туг надо поаккуратнее оборудовать. Вы пока доверьте его нам, мы наблюдем за ним, а случай чего—за полы и к вам в подвал.—Следователь согласился.

— Если вы, как председатель ревкома, б е р е т е его на свою ответственность, я согласен.—Вошел Петров. На свет сощурил узенькие глаза. Закланялся, — Здравствуйте, товарищи. Кто меня вызвал? Вы, т о в а р и щ Черняков?

— Нет, вот следователь из чеки приехал.^—Старик кривым, корявым пальцем показал на чекиста. Чекист подал Петрову стул.

— Садитесь, товарищ.—Петров пытливо разглядывал следователя.

— Подозревает? Узнал что-нибудь?—Сел.

— Д е л о вот какое. Я хотел арестовать ваших чертежников и конторщиков, бывших белых о ф и ц е р о в, но т о в а р и щ Черняков посоветовал мне предварительно переговорить с вами по этому поводу. Петров бросил на Чернякова быстрый, благодарный взгляд.

— Правильно. У т о в а р и щ а Чернякова голова снаружи только с е р е б р я н а я, а внутри золотая. Золотая, золотая, с у щ е е золото.

— Так вы думаете что они ничего? А?—Петров сидел совсем рядом со следователем. Взял его за пуговицу.

— Я своих служащих насквозь вижу. Плохого за ними пока не замечал.

Есть, правда, у меня один подозрительный суб'ект, но я за ним слежу в оба.

Думаю, что если его арестовать, то арестовать с делом и на д е л е, а так к а к о й ж е толк? Кроме того, арест, в особенности, чертежников, повлечет за собой полную приостановку дела помощи пострадавшим. Я вы, ведь, знаете, что нужда кругсм вопиющая. Люди живут в землянках, в б а р а к а х. Нет уж, если кого арестовывать, так это лесосечных. Среди них есть очень з л о с т н ы е контр-революционеры. Против Советской власти так и ж у ж ж а т крестьянам, так и ж у ж ж а т.

По моему, изолировать их и обезвредить нужно немедленно, а то они чорт знает что натворят. —Черняков многозначительно смотрел на следователя Старик радовался, что его слова о п р а в д а л и с ь. Петров говорил начистоту. Молов крутил усы. Не спускал глаз с уполномоченного. Он давно н а б л ю д а л за его работой. Подозревал. Не верип с о в е р ш е н н о в его искренность. Но чекисту мешать не хотел. С советами не лез. Решил самостоятельно установить за ним слежку. ч — Вот, например, Чарушников, Свенцитский, Зеленцов... Кто там е щ е ? — Петров задумался. Морщился, тер поб. Чекист б ы с т р о з а п и с ы в а л все на большом листе.

— Я мы распорядились всех арестовать.—-Петров улыбнулся.

— Ну и отлично. Это е щ е лучше. Возьмете всех, а там разберетесь,—За окнами гроза. Дождь.

Семеро к р а с н о а р м е й ц е в и трое милиционеров шли по тайге. Тропинка узкая, раскисшая. Ноги вязли, скользили. Ничего не видно. Черная мокрота.

Хлюпает грязь под броднями. Винтовки за плечами, дулами вниз. В окнах ба-* рака слабый свет. Увидели издали. Пошли веселей. Окружили без звука. Мокрые пальцы прилипли к холодным винтовкам. Старший прильнул всем лицом к окну. На нарах догорал огарок Четверть почти пуста. Пьяны все. Капустин обнял Бутову. Покрасневшая п л е ш ь бестолково т ы к а л а с ь в грудь женщине.

Платье у нее полурасстегнуто. Видны нижняя р у б а ш к а и лиф, ч е р н ы е от грязи.

На ш е е такое ж е темное кольцо. О ф и ц е р бормотал н а р а с п е в :

— На свете все пустое:

Богатство и чины...

Бутова плакала и с о г л а ш а л а с ь.

— О оох, правда! Хлип... правда, правда! Хлип... Хлип.

— Б ы л о - б вино простое...

— Хлип. Хлип.—Грудь трясется киселем.

— Ох, Александра Павловна! Ох, тяжело, жизнь н а ш а собачья! Дайте я вас поцелую.—Тянулся к голой груди. Усы и борода м о к р ы е в слюнях и самогонке. Колет, щекочет, мочит женщину.

— Мма, мма, милая вы моя! Мма... О-оох тяжело.—У обоих слезы. Рукой жмет талию. Силы уж нет. Напился. Мартынов з а ж а л голову между колен.

Покачивался. Выл.

— У у-у-у у...

Думал, что поет. Петухов л е ж а л молча. Взгляд тяжелый. Барановский икал.

— Ик. Ик. Ик.—Дергался всем телом.

Д в е р ь взвизгнула, выскочила в темноту. Вместо нее черная д ы р а. Шум дождя сразу сильнее. Обернулся только Барановский. Подумал, что в е т е р распахнул. Огненная стрела разбилась о тайгу. З о л о т ы е осколки брызнули на поляну, осветили. У красноармейцев вспыхнули кончики штыков. Красные цветы мелькнули на головах. Быстро кучей вошли в б а р а к. Грохнул з а п о з д а л ы й у д а р грома. Стекла в окнах вскрикнули. Т е п е р ь обернулись уж все. Вместо двери снова д ы р а. Около порога чужие, суровые. Головы о п у щ е н ы. Колются остроконечные богатырки. 'Красные клинья звезг- Вместо рук у к а ж д о г о черный, стальной палец. Длинные, острые, с угрозой тянутся к сидящим на нарах.

— Руки вверх!

Мартынов вскочил, попытался исполнить приказание. На ногах не удержался, упал. На полу кувыркнулся неуклюжий, грузный. Тоска з а щ е м и л а сердце. Опять завыл.

* У-у-у у.—Остальные не могли двинуться. Капустин утирал спезы, сморкался.

Они все текли. Бутова хотела застегнуться. Руки не могли найти кнопок. Бессилие придавило. Оно от с а м о ю н к и и от железа. Вот они, эти у ж а с н ы е острые пальцы. Так и колют. Душу нижут насквозь. Больно. Бутова з а р ы д а л а.

— А-а-а. Не виноваты мы! А-а-а.—Не надо нас! А-а-а.—Она думала, что пришли убить их. Петухов не шевелился. Барановский все икал. Ему безразлично. Он готов ко всему. Старший удивлен. Не тем, что они пьяны.

— Что так мало вас? Где другие? Где конвой?—Петухову весело.—Злой смешок.

— Хи. Хи. Хи,—Руками з а к р ы в а л широкий рот.

— Они в тайгу гулять пошли, а конвой с собой пригласили. Хи. Хи. Хи.— Старший обозлился. Ч е р н ы е усы ощетинились.

— Говори толком, гад! Сбежали они? К р а с н о а р м е й ц е в уконтромили?

— Хи. Хи. Хи.

— О б ы с к а т ь их, гадов.—Каждого схватили двое. Толкали. К а р м а н ы вывертывали. Щ у п а л и. Бутова легла на спину.

— Это насилие над женщиной! Я не позволю! А а а.

Над ней сам старший, черноусый. Брови густые срослись. Расплюснутый нос.

— На кой чорт ты мне сдалась, падла! На тебя глядеть тошно, не то што насильничать. Тьфу! Эка, нализалась!—Сухие, к о р я в ы е пальцы шарились под кофточкой. Они ничего не чувствовали. Они бесстрастны. Работа давно покрыла деревянной корой. Из за перегородки вышли о с т а л ь н ы е две.

— Обыскать!—Завизжали. Не давались. Схватили за руки.

— Сучье отродье! Нишкни. Пришибу!—Старший стучит по полу прикладом.

О г а р о к догорел. Чиркали спички. Ж е л т ы е лица з а г л я д ы в а л и под нары. Лазали по верху помоста, Один маленький, толстый понюхал четверть. Схватил за горлышко.

— Гожа штука-то.

— Я те дам гожа!

— А чаво?

— Чаво, толстопятый черт, на деле ты, на службе, али где?

— Дзинь.—У старшего винтовка дернулась в руке. От четверти ничего не осталось.

— Ну, собирай вещи, выходи. Язви вас в брюхо, гадов!

Оцепили плотным кольцом. Темень. И дорога узка. Ш т ы к и цеплялись Неудобно. Над тайгой черный ледоход. Темные глыбы льда терлись, сшибались, т р е щ а л и. Сыпались искры. Падали огненные стрелы. Л е д плавился в воду. Вода лилась сверху непрерывно. Глаза залепило мраком. Тревожно, с опаской жа лись к телу винтовки. У Барановского в м е ш к е кружка д р е б е з ж а л а о котелок.

Ш л и тихо. Арестованные е щ е не протрезвились. У Петухова голова легче всех.

И ноги. Прапорщик р е ш и л, что двух смертей не б ы в а е т, Бросил конвоиру под ноги свой мешок. Красноармеец споткнулся, упал. Кольцо разомкнулось. Офицер выхватил у упавшего винтовку, Прыгнул в тьму.

— Держи! —Черно. Где его д е р ж а т ь ? Куда стрелять?

Трах. Тр-рах! Один прежде. Д в о е враз. Петухов е щ е пьян. Остановился, ответил.

Трах!—Случайно старшему прямо в лоб. Старший узлом в грязь. Бутова взвизгнула, схватила за руку красноармейца, Она не бежать. Просто испугаласьКрасноармеец понял иначе.

— Разбегаются. Бей их!—Конвоиры взбешены.

— Бей! Коли!—Бутовой сразу два ш т ы к а. Один «сбоку р а с п о р о л обе груди. Другой под поясницу. Визгну..а е щ е раз- Потеряла сознание. Двум другим женщинам в затылок. Только кости хряснули. Разорвались прически. Барановского з а к р ы л котелок. Сталь скользнула по меди, о ц а р а п а л а лопатку. Но все ж е упал. Мартынов поймал черное жало, ловко сдернул его с дула.

— А... Гад! Трах!—Седые усы обожгло. Пуля искрошила зубы, разодрала я з ы к и ш е й н ы е позвонки. Ф у р а ж к а и п л е ш ь у Капустина вдавились в мозги.

Приклады ведь окованы железом. Тяжелые. Б а р а н о в с к и й на земле. Вскочить, бежать, Жить хочется. Сила в мускулах исполинская. Сейчас всех размечет.

Ночью так удобно. Не поймают. Н а д о только быстро. Раз!

— Живой один. Бей! Держи! Они все живы. Бей!

Блестящие полосы рельс сверкнули в глазах. Т я ж е л ы е колеса локомотива наехали на голову и живот. Красным ж а р о м дохнуло р а с к а л е н н о е поддувало.

Барановский не понял, что ему прикладом разбили лоб, в живот воткнули штык, прострелили грудь. Красноармейцы тыкали сталь в горячие трупы. Плющили прикладами черепа. Они колятся легко. Похрустывают только. Совсем спелые арбузы.

— Бей! Ж и в ы е. Притворяются. Бей!

Может быть и другим перед смертью показалось, что на них налетел огнеглазый локомотив, перемолол, изрезал. Может быть он и наехал, и они лежали под колесами, изуродованные. Над тайгой черный ледоход все гремел.

Лед двигался широким потоком. Вода лилась. Тьма м е ш а л а разглядеть. И гнев.

Красноармейцы не видели, что рядом с белыми ихний старший. Они ему грудь искололи.

В ревкоме лампа горела всю ночь. О к о л о нее Черняков ждал в о з в р а щ е ния наряда с лесосеки. Следователь производил в селе обыски. К утру выяснилось все. Б е з винтовок вернулись двое красноармейцев, отпущенные белыми.

Третьего, коммуниста, б е л ы е повесили на сосне, у самого тракта. Вернулся и наряд с лесосеки. Мокрый, в крови. Милиционер представил следователю все бумаги, о т о б р а н н ы е у убитых е щ е при обыске, в б а р а к е. Из Ч е р е м ш а н о в к и сообщили, что строившаяся лесопипка кем-то была подожжена и сгорела. Молов приказал конной разведке полка немедленно отправиться в погоню.

Чекист наугад р а с к р ы л дневник Барановского.

— Я сдавался в плен красным с тем, чтобы честно работать у них. Мне оставили жизнь, и я должен за это быть благодарным. Ведь меня могли уничтожить, как врага, взятого с оружием в руках. Но мои сотоварищи по б а р а к у думают, видимо, иначе. Они опять затевают что-то скверное. Опять борьба.

Когда ж е конец? Как опротивело мне все это. А людям, видно, нравится рвать друг другу глотки, мараться в крови и мясе. Я написал заявление в чека. Имен и фамилий я не указывал, но порекомендовал посмотреть за нами.—Следователь заинтересовался, перевернул несколько листов.

— Три дня тому назад я написал заявление в чека, но отоспать его не решился до сих пор. Оно лежит в боковом кармане, и мне кажется, что все смотрят на меня, как на предателя, все точно знают, что я и на самом деле собираюсь выдать их. Эта н е б о л ь ш а я бумажка тянет пудовой тяжестью. Да, я решил честно работать у красных, я сдавался в плен без иезуитской оговорки в душе, что мол, буду работать, пока не представится возможность напакостить.

Честно работать, значит, предупредить и о подлости, которую хотят устроить тем, кому ты считаешь себя обязанным многим, д а ж е жизнью. Но р а з в е донос честная в е щ ь ? Разве доносчик когда нибудь пользовался симпатией д а ж е того, кто^принимал у него донос? Нет. Иуда. С другой стороны, если мои „товарищи" выкинут какой-нибудь фортель, то подозрение может пасть и на меня.

А я не хочу ни в чем принимать участия. Нет, нет. Вот они убегут, а мне или немногим из нас придется отвечать. Разве станут разбираться, хотели мы этого, или нет. Отослать, поставить точку над i. Не знаю. Все таки это донос. Ничего не знаю. Как быть? Ах, я теряю голову.—Чекист вскочил со стула.

— Чорт возьми, кажется своего расхлопали. Досадно.—Молов спросил.

— В чем дело?

— Да вот почитайте.—Из дневника в ы п а л желтый пакет. Адрес затерся, края ^залохматились, разорвались. Молов с трудом р а з о б р а л : — В уездную чрезвычайную комиссию по б о р ь б е с контр-революцией. Пакет написан, видимо был давно и его долго таскали в к а р м а н е.

У крыльца ревкома выли родственники арестованных, требовали допустить их к следователю. Два милиционера стояли в дверях с винтовками.

— Н е л ь з я. С к а з а н о нельзя и нельзя!—Лица у м и л и ц и о н е р о в р а в н о д у ш н ы е, с п о к о й н ы е. С л е д о в а т е л ь а р е с т о в а л Т е р е б и п о в э, Ильина, П о с п е л о в а, Г р о ш е в а, Денисовну, К о р о б о в а, солдатку Степаниду. Ж е н а И л ь и н а, совсем старуха, плак а л а. На ней ч е р н ы й платочек и к о р и ч н е в а я к о ф т а.

— Б а т ю ш к и, допустите к старику! Ни за ш т о он, с е р д е ш н ы й, с т р а д а е т. — Д р у г и е почти все в слезах. Одно взволнованное, п р о с я щ е е лицо. Одна грудь.

— Ох! Пустите! Д о п у с т и т е. — М и л и ц и о н е р ы с д е л а н ы из д е р е в а. Невозмутимы.

— Н е л ь з я. — С л е д о в а т е л ь с к л а д ы в а л бумаги в п о р т ф е л и к. Молов читал дневник Б а р а н о в с к о г о, к а ч а л головой. Ч е р н я к о в з е в а л. Ч а л ы й с пегой стояли у к р ы л ь ц а, з а п р я ж е н н ы е. Б у б е н ц ы вяло позвякивали. Л о ш а д и м а х а л и хвостами, к а ч а л и м о р д а м и. Мух сгоняли. На улицах от ночного ливня л у ж и. Д в е б а б ы ш л и по п л о щ а д и. Юбки п о д о б р а л и в ы с о к о. Сапоги у них г р у б ы е мужицкие.

О б е разинули рты. З а г л я д ы в а л и в окна р е в к о м а. Родственники не расходились.

Ж д а л и толпой. Голосила и п р и ч и т а л а т е щ а Г р о ш е в а.

— С о к о л и к ты м о й ясный! С о к о л и к ! — П л а к а л а Ф р о с я, д о ч ь Д е н и с о в н ы. З а что а р е с т о в а л и мать, она не з н а л а.

–  –  –

Пыльными проселками, В закуте п о л е й, Бродит с богомолками— Б у д т о крест на н е й.

От житья т я ж е л о г о Мет святой з е м л и Плавкие, как о л о в о, С л е з ы потекли.

Б а б ь и м кинут платом Сверток на б о л ь ш а к — И с хмельным солдатом Прочь п о ш л а в кабак.

–  –  –

Как о д н и и бреют и стригут, М другие по лесам бегут От антихристова зелья, От кабацкого веселья, От кровавого похмелья, От царя мертвецки-пьяного, От немецкого кафтана!

–  –  –

Бродят ти*о люди, точно тени, Точно сплетни сухеньких старух...

Зацветут-ли п о садам с и р е н и ?

На з а р е затрубит ли пастух?

И пойдем ли радостно и просто Заплетать на Троицу венки, Чтобы бросить с низенького моста В голубые заводи реки...

Угадать н е в е д о м о г о друга, Непоседу-девушку поймать, Чтоб зимой в вечерний час досуга, На вечерках лето вспоминать.

–  –  –

Его а р е с т о в а л и, судили и з а участие в военной о р г а н и з а ц и и большевиков п р и г о в о р и л и к восьми годам к а т о р ж н ы х р а б о т. В т я ж е л ы х к а н д а л а х отправили в Н е р ч и н с к и е рудники д о б ы в а т ь руду.

На юге России у н е г о о с т а л а с ь л ю б и м а я и л ю б я щ а я ж е н а с м а л е н ь к о й г о л у б о г л а з о й д е в о ч к о й, почти не з н а в ш е й о т ц а.

Когда его а р е с т о в а л и, малютка т о л ь к о е щ е н а ч а л а становиться на ножки и с м е ш н о л е п е т а л а „ п а п - п а., мам-ма.."

Ей б ы л о о к о л о двух лет, когда о т е ц в последний р а з в и д е л е е в к а м е р е для свиданий. Крепко ухватившись з а руку м а т е р и и т о п о ч а н о ж к а м и в к р о ш е ч ных б а ш м а ч к а х, она н а ч и н а л а плакать, как т о л ь к о м а т ь п о д н и м а л а е е и подносила к лицу отца. Д е в о ч к а п у г а л а с ь с т р а ш н о г о ч е л о в е к а с ч е р н о й бородой в к о л ю ч е й куртке.

М а т ь с р ы д а н и е м п о в т о р я л а :

— И н о ч к а, поцелуй ж е п а п о ч к у., ну, поцелуй папочку!..

А он взглянул в ш и р о к о р а с к р ы т ы е г о л у б ы е, т а к п о х о ж и е на отцовские г л а з а д о ч е р и, и р ы д а н ь я с ж а л и его горло, н о о г р о м н ы м н а п р я ж е н и е м воли он их з а д е р ж а л. Ж а н д а р м ы не видели его слез,—эта м ы с л ь п о м о г л а ему сдерж а т ь себя и в другой т я ж е л ы й момент, когда ж е н а п р и л ь н у л а к нему в прощ а л ь н о м об'ятии и не могла о т о р в а т ь с я.

Они у ш л и, а ж а н д а р м ы отвели его в к а м е р у — с п о к о й н о г о, строгого, какб ы не з а м е ч а ю щ е г о вокруг себя л ю д е й с о б н а ж е н н ы м и ш а ш к а м и. Т о л ь к о в к а м е р е он не в ы д е р ж а л, глухо р ы д а л, з а р ы в а я с ь в п р о п а х ш у ю потом сенную п о д у ш к у и вытирая ж е с т к и м и р у к а в а м и а р е с т а н т с к о й куртки г о р я ч и е слезы.

В ту ж е ночь е г о у в е з л и в арестантских вагонах в С и б и р ь.

П р о ш е л месяц д р у г о й, — н и к а к о й весточки не б ы л о от н е г о. Он т а к ж е не мог п о л у ч а т ь писем ж е н ы, так к а к все е щ е м е д л е н н о п р и б л и ж а л с я к Нерчинску, подолгу з а д е р ж и в а я с ь на этапных пунктах.

Н а к о н е ц, м а л е н ь к а я семья получила п е р в о е п и с ь м о. Он п р и б ы л на место и слал им и т о в а р и щ а м свои „ г о р я ч и е приветствия из с т р а н ы х о л о д н ы х снегов буранов и жестокостей".

П р о ш л о три года.

Н а д е ж д ы на п о е з д к у к мужу все б о л е е и б о л е е гасли у м а т е р и Иночки.

Н и к а к и е уроки не могли д а т ь с т о л ь к о средств, ч т о б ы м о ж н о б ы л о переселиться в Нерчинск. К а т о р ж н ы й ж е комитет б ы л с л и ш к о м скуп, по недостатку средств.

П р о п л а к а в всю ночь, она р е ш и л а н а п и с а т ь е м у п р а в д у : она не может привести к нему Иночку.. нет средств., придете* ж д а т ь о ч е н ь долго, б ы т ь м о ж е т д о тех пор, п о к а не переведут его на п о л о ж е н и е с с ы л ь н о г о п о с е л е н ц а.

П р и ш л о с ь примириться с этим и ограничиться п е р е п и с к о й., Е щ е ч е р е з год И н о ч к а н а ц а р а п а л а п а п е м а л е н ь к о е п и с ь м о, испещренное к а р а к у л ь к а м и о том, что она „ з н а е т своего папу, любит, и хочет видеть его".

Она действительно знала его по портретам: на одном—красивый, молодой папа был снят вместе с мамочкой, на руках у которой л е ж а л а она, Иночка, маленькая крошка с глазами, как зернышки, на другой—папа был страшный, в серой шапке на нахмуренном лбу и в таком некрасивом пальто, какого никто из знакомых мамы никогда не носил.

Знала Иночка отца и по рассказам матери.

На шестом году письма с каторги приходили как всегда; почти к а ж д ы е две-три недели, и мать читала их Иночке, но почему то однажды, прочитав письмо, побледнела, грустно задумалась и с тех пор часто плакала.

Ты чего плачешь, мамулька?..—спрашивала Иночка, ласково прижимаясь к ней..—Папа опять болен?.. Скажи, мама.. Ну мама же!..

Мама старалась успокоить свою девочку и не говорила о действительной причине слез, но как-то в тяжелую минуту не с д е р ж а л а с ь и сказала.' —А ты знаешь, Иночка.. у папы есть е щ е друг)я мама..— Она запнулась, но было поздно...

—Какая другая?.—удивилась девочка..—Другая мама?..

—Да, деточка, другая м а м а. И папа не скоро е щ е вернется к нам с каторги..

—Почему не скоро?., а разве другая мама...

Но в этот момент вдруг кто-то громко постучал и дернул дверь.

Дверь открылась, и в комнату вошел усатый полицейский пристав, в сопровождении надзирателя, городового и дворника.

— Где в а ш муж?—строгим оффициальным тоном спросил пристав, после нескольких заданных вопросов.

— Как где?—изумилась она—в Нерчинске, на каторге.

— Потрудитесь, пожалуйста, пред'явить его письма... Мы должны произ вести у вас обыск...—вдр/г об'явил пристав, протянув ей какую то бумажку с печатным заголовком.

Обыск не дал никаких результатов, ничего „преступного" не обнаружили.

Письма были обыкновенного содержания, и на каждом из них стоял штемпель нерчинской тюрьмы.

Полиция ушла, ничего не с к а з а в ей.

— Что бы значило это?...—ломала она голову, кое-как успокоив перепуганную Иночку и уложив ее спать. «Загадка р а з р е ш и л а с ь через несколько дней.

Пришел т о в а р и щ мужа по партии и вручил ей письмо, следя, с радостным лицом, какое впечатление оно произведет на нее.

Торопливо вскрыв конверт и вынув из него письмо мужа, она поразилась:

на нем не было обычного каторжного штемпеля и сверху стояло „Женева".

— Женева... Он в Швейцарии,.. Бежал!—восклицала она, т р е п е щ а от радос т и, но вместе с тем другая мысль украдкой проскапьзула в е е мозгу.

— А она... Другая...

— Да. Бежал.. В Женеве!—визгливым от восторга голосом, вскрикивал юный товарищ... —Поезжайте!.. Скорей поезжайте!..

Она быстро, нервно пробежала дорогие четкие строки, то бледнея, то заливаясь густой краской от охватившего е е сильного волнения.

Когда т о в а р и щ ушел и прибежала откуда-то Иночка, мать ничего не сказала ей о папе.

Она сидела, думала и, как сквозь сон, отвечала на вопросы дочери.

Думы были все об одном.

— Они вместе в Женеве... Любят друг друга... Свободные и радостные...

И он зовет меня... Не могу, не могу!..

Взяв л е ж а в ш у ю на столе книгу, она раскрыла е е на той странице, где было з а л о ж е н о письмо и, незаметно для Иночки, стала в десятый раз перечитывать его.

„Если бы ты знала, милый мой, дорогой друг Верочка, каким измученным и разбитым перебрался я через границу.. Сказать тебе не могу!.. Но з а т о теп е р ь мы в Швейцарии, на свободе... Кончены все пытки каторги, кончены муки... Ирина горячо целует тебя и ждет... Она бежала с поселения, спасая меня, вместе со мной... Едва не погибла вместе... Приезжай ж е скорее... Безумно хочу видеть и обнять гебя и мою маленькую родную Иночку... Денег на дорогу высылаю, собрали товарищи... Скорей, скорей выезжайте. З д е с ь чудно хорошо...

Воздух, горы, озеро и свобода!.. Собирайтесь..."

Враждебными казались Вере нежные слова письма и будили в сердце подавленную тяжелую обиду. Вспоминалось все пережитое с мужем. Особенно ярки были воспоминания его былой любви, нежных и горячих ласк, моментов, когда не являлось д а ж е мысли, что кто-то третий может встать между ними, близкими до последнего. От этих воспоминаний нестерпимо острой становилась боль и рождалась в душе злоба.

— Я вынесла разлуку... А он?.. Зовет к себе. Две жены... Что ж е это такое?

И жалость к себе просыпалась в сердце вместе с обидой на мужа.

— Разве мне легко было вынести шесть лет разлуки? Разве легко было жить на грошевые уроки?

Вспоминала усталость, нужду, унижения, перенесенные в эти годы мучительной нищенской жизни. Вспоминалось, сколько сил уходило на подпольную партийную работу. Она жила их общим делом, новой личной жизни не искала, а он... И хотелось написать ему резкое, обидное обличительное письмо, упрекать в измене ей, Вере, в измене д а ж е делу. Как мог он заниматься там личными переживаниями, когда все вокруг должно б ы л о ему напоминать о жестокости их общих врагов? Но вдруг нежданно выдвигала память картину их последнего свидания. Вставало, как живое, дорогое исхудавшее внешне спокойное лицо с затаенной тоской в больших голубых глазах. При этом воспоминании смывалась, горячей волной нежности, обида.

— Столько пережил... Лучшие годы в тюрьме, на каторге... Одиночество в ужасных условиях нерчинской каторги.

И уже хотелось Вере написать мужу: все понимаю, приеду, как друг, привезу дочь. На смену этой радостной отрешенности от своего узкого, личного, опять приходили злые мысли.

— Но ведь я люблю его... Люблю... И ласки его попрежнему хочу. Как же вынесу близость его с другой, его любовь к Ирине!..

Щемила сердце боль, от дум кружилась голова.

— Не понимаю... Ничего не понимаю!—-бессознательно вслух произнесла Вера, сжав ладонями виски своего е щ е свежего милого лица.

На звук е е голоса оглянулась Иночка, бросила игрушки и подбежала к матери.

— Ты, мамочка, что? Опять плакать будешь?

- - О, нет, нет дочка моя!—опомнилась Вера и вдруг неожиданно для себя, повинуясь безотчетному внутреннему порыву, сказала.

— Теперь мы скоро, скоро поедем к папочке.

И, скрыв, набежавшие слезы, крепко прижала девочку к себе.

— Далеко?.. На каторгу?.. Поедем...—согласилась Ина, давно уже привыкшая к страшному образу своего отца в арестантской одежде.

•Она д а ж е часто играла в „папу", одевая куклу в с е р ы е тряпки и запрягая е е в деревянную повозочку, изображавшую каторжную тачку.

„Папу" окружали деревянные солдатики с ружьями и стерегли, чтобы он не убежал с каторги, но „папа" всегда ухитрялся, с большими или меньшими трудностями, провести своих врагов и прибегал к маме и Иночке.

— Нет, не на каторгу!.. А за границу... Папа уже б е ж а л с каторги... Далеко, далеко... В Швейцарию, где нет ни каторги, ни цепей, ни тачек!. Мы скоро увидим папочку...

— Как, далеко?.. Еще дальше, мамочка?—недоверчиво-пугливо спрашивал ребенок, заглядывая ей в глаза.

— Нет, близко, близко... По железной д о р о г е дня три, четыре. Скоро поедем* Иночка... Там хорошо.,. Горы, высокие горы, ясное небо, солнце, свобода...

Иночка поверила и весело з а п р ы г а л а от радости.

И побеги „папочки" от оловянных ж а н д а р м о в и солдат удавались сегодня вечером, как никогда, и все тачки-повозочки, превратившиеся в поезда, направлялись с папой далеко, д а л е к о — в „Швейцарию".

Занятая новой игрой, Иночка морщила брови, сосредоточенно что-то шептала, передвигая свои вагоны и.папочку". Вера взглянула на нее затуманенным болью взглядом и чуть не вздрогнула: так велико б ы л о сходство р е б е н к а с отцом. У него был тот ж е взгляд, та ж е манера склонять голову, когда он думал и работал. Новый рой мыслей закружился в голове Веры.

— Шесть лет отец не видал этих вторых своих глаз, не л а с к а л своего ребенка... В условиях нерчинской каторги, оторванный от дела, от семьи как он тосковал, д о л ж н о быть, по этим.своим" глазам!

Примиряющая нежность смягчила все: и ревность, и обиду, и оскорбленное самолюбие женщины.

Вера решила ехать. Ревнивая мука не была е щ е изжита, но у ж е стала спокойнее и научилась Вера отгонять мысли о тяжелом свидании с женщиной, занявшей е е место. Необходимо повезти к отцу дочь, увидеться с ним самой, а там видно будет. К тому времени, как от мужа пришли деньги, Вера распродала все свое имущество, приодела себя и Иночку и с большим трудом добилась получения заграничного паспорта.

— К мужу изволите ехать?.. С ехидной улыбкой спросил е е правитель канцелярии.

— Да, дочь к нему везу,—спокойно и серьезно ответила о н а.

— Еще не получено свидетельство о в а ш е й политической благонадежности,—каждый день отвечали ей. Но все ж е паспорт выдали, з а д е р ж а в е е почти на месяц.

На четвертый день путешествия, когда огромное красное солнце медленно спускалось за величественные снежные вершины З а п а д н ы х Альп, Вера с И н о ч кой под'езжали к Женевскому кантону ло кремнистому берегу тихо волновавшегося лазурного озера. О р а н ж е в ы е лучи, играя с волнами, то утопали, то опять всплывали наверх и бежали вместе с ними куда-то д а л е к о к темнеющим подошвам гор.

И чем ближе под'езжали они к Ж е н е в е, тем все сильнее и т р е в о ж н е е билось сердце Веры, и снова мучительно и неотступно вставали перед нею тяжелые вопросы:

—Что будет?.. Как я встречусь с ним.. С Ириной.. Как мы будем жить втроем?..

З а б о т ы и беготня последних перед от'ездом дней не оставляли времени для размышлений, и Вере казалось, что прошла совсем мука, причиненная мужем, что она может думать о нем просто, как о далеком хорошем друге, как о старшем уважаемом т о в а р и щ е по партийной работе. Но в дороге думам не мешали хлопоты и разговоры, и ожила затаившаяся б ы л о боль.

—Как встречусь с Ириной? Вдруг в глазах у ней будет обидное снисхождение счастливой соперницы? Неужели во всем и совсем заменила она меня, и у Петра нет д а ж е сожаления о прошлом?

И тускнел о б р а з мученика-каторжанина, гибнувшего в Сибири во имя большого дела. Вспоминался Петр муж, е е близкий, ей принадлежавший, и боль оскорбленного самолюбия все росла и росла к концу дороги.

Курьерский поезд уже подходил к Ж е н е в е. Кондуктор ш в е й ц а р е ц обходил пассажиров.

— Geneve, Geneve!—повторяй он, протягивая за билетами руку.

—Сейчас.. Сейчас увидим папочку!—с замиранием сердца говорила Вера Иночке.

С целью подготовить Иночку к встрече с Ириной, она сказала ей:

—ft вот теперь и другую маму увидишь.. Она х о р о ш а я. Лучше меня..

Вера притянула k j себе головку обхватившей е е своими рученками зг Иночки и со слезами стала горячо целовать ее. Этими поцелуями и слезами она хотела облегчить свою грудь от т е р з а в ш и х е е мук...

—Нет, мамочка., ты лучше, ты лучше., я тебя люблю. Ту маму я еще не знаю!..

Верочка испугалась, ей показалось, что в чуткой д у ш е ребенка она по сеяла неприязнь к Ирине.

Она стала горячо убеждать Иночку:

—Другая мама т о ж е хорошая., она очень хорошая... Это она спасла твоего папу от Сибири... Ты люби ее... люби, Иночка!.

Иночка с о г л а ш а л а с ь и любить и целовать другую „маму", но т е п е р ь уже нельзя б ы л о уменьшить наплыва е е нежности к настоящей мьтери, которую она п о к р ы в а л а поцелуями и осыпала ласками.

—А я все-таки б о л ь ш е люблю свою маму., б о л ь ш е., больше,—лепетап ребенок, целуя е щ е и е щ е и все настойчивее повторяя свои уверения.

Наконец, раздался один, затем другой протяжный свисток, и через минуту поезд с глухим шумом влетел под огромный ж е л е з н ы й свод вокзального д е б а р к а д е р а и остановился...

На платформе б ы л о много суетящихся снующих во все стороны людей...

Носильщики таскали чемоданы или продвигали вперед вагонетки, нагруженные горами б а г а ж а, прокладывая себе дорогу криками на французском языке.

Всюду стояли огромные к р а с н о щ е к и е ж а н д а р м ы в синих коротких мунди pax с красными нагрудниками и аксельбантами, в высоких кепи, с белыми султанами и медными крестами Ш в е й ц а р с к о й республики.

Вера, не выходя из вагона, разыскивала глазами в этой движущейся массе людей знакомое родное лицо мужа и вместе с ним Ирину. Иночка т а к ж е искала своего папочку в серой арестанской куртке, в серой ф у р а ж к е без козырька, каким она знала его по портретам, получаемым из Нерчинска.

—Вот он... Смотри, вот твой папа-. — радостно вскрикнула Вера, указывая ей на какого то бледного, худощавого господина, с черной бородкой, в обыкновенном костюме и шляпе, совсем не похожего на того страшного человека с цепями на ногах, какого Иночка привыкла видеть на фотографии.

Приветственно махая им рукой, он т а к ж е, спешил к вагону.

—Разве это папочка?—удивлялась Ина, д е р ж а с ь за руку матери, выводившей ее из вагона.

—Верочка!.. Иночка!..

—Петр... Петя... Как я рада, наконец, увидеть тебя!.. Как я счастлива!..

А Иночка... видишь какая она б о л ь ш а я ?

Петр целовал то жену, то дочь, крепко обнимая их.

Он был бледен, морщины бороздили его лоб и звездились вокруг умных серьезных глаз. Вера сразу отметила, что из этих глаз и здесь, на свободе, не исчезла застывшая в них тоска.

—Какой т ы худой и бледный, Петя.. Замучили они тебя.. Звери!..

—Да, звери.. Плеханова нашла у меня туберкулез.

—Туберкулез?—испугалась Вера, всегда боявшаяса этого слоза. Сердце е е сжалось, и с т а л о - б о л ь н о д ы ш а т ь, как будто ужасная б о л е з н ь была в ее собственной груди.

—Ничего, теперь поправлюсь.. Здесь хорошо. Только вот эти смущают меня!—бросил он косой взгляд на расхаживавшего ж а н д а р м а с р е в о л ь в е р о м в кобуре и тесаком.. »

—А где ж е Ирина?—неествественным голосом спросила Верочка, несколько смущаясь и стараясь подавить в себе возникающую ревность.

—Она немного нездорова. Она ждет нас дома—ответил Петр. На его бледно-желтом лице вспыхнули два красных пятна.

—А вот и наш трамвай подходит... идем скорее!—заметил он приближавшийся вагон и з а ш а г а л быстрее, ведя за ручку Иночку, з а д а в а в ш у ю ему разные вопросы то о „страшных жандармах с хвостами на шапках, то о том.почему здесь никто не говорит по-русски, так" что нельзя ничего понять"О здесь, деточка, д а ж е такие маленькие, как ты, и то говорят по французски,—пошутил он, улыбаясь милой мягкой улыбкой.

В вагоне Иночку посадили посредине. Так б ы л о легче, с м у щ а л а какая-то странная неловкость. Оба точно боялись близости, боялись говорить о том, что б о л ь ш е всего мучило и что надо б ы л о сказать друг другу. Петр все время жадно слушал наивный л е п е т дочери и нежно у л ы б а л с я ей.

Когда Петр говорил об Ирине, в голосе его была б о л ь ш а я нежность, и Вера поняла: он сильно любит Ирину.

—Вот и пришли!—сказал Петр, нажимая на пуговку звонка и взглядывая то на дочь, то на Веру. И б ы л а в его взглядах какая-то беспомощность: как будто он просил понять и простить его.

Послышались быстрые легкие шаги, и д в е р ь отворилась. У В е р ы от волнения потемнело в глазах, и вся кровь отхлынула от лица. Она знала, чувствовала, что в дверях Ирина. П р о и з о ш л о короткое минутное замешательство.

Перестало рябить в глазах, и острым и зорким стал взгляд В е р ы. Сразу как-то она увидела лица мужа и Ирины: у него на губах застыла растерянная улыбка.

Ирина тоже силилась улыбнуться, а глаза тревожно спрашивали, и это так не шло к ее энергичному смуглому лицу, ко всей е е сильной высокой фигуре, что Вера тонким женским инстинктом поняла, как Ирине больно и как боится она, что присутствием своим причиняет Вере страдание. Огромная человеческая жалость к Петру и Ирине, таким большим и в этот миг таким беспомощным перед ней, охватило Веру. Они робеют, теряются, как виновные, потому что признают за ней какие-то права постоянного владения, права на Петра, кото рые он сам ей дал, и теперь боялся отнять, несмотря на то, что и он и Вера так горячо говорили всегда о свободе и боролись за нее. Что-то властное, старое, традициями укрепленное е щ е не умерло и д е л а л о их всех троих растерянными, жалкими, лицемерными. Все это в один короткий, почти неуловимый миг отрывочно, сумбурно пронеслось в голове В е р ы, и сразу исчезла бледность, досада, смущение. Ш и р о к о и просто она протянула обе руки Ирине. У той сорвалось с губ легкое короткое восклицание, и она кинулась к Вере, крепко обняла е е и прижала к себе. Этот миг на всю жизнь Вера сохранила в памяти, как воспоминание самой светлой, самой б о л ь ш о й победы.

В комнату вошли шумно, как-то враз все р а з г о в а р и в а я. На лицах застыла праздничная улыбка, только два ярких красных пятна на бледных шеках Петра е щ е говорили о пережитом смятении. Ирина горячо целовала Иночку. Та не сопротивлялась, но как то сжималась и все искала глазами мать.

Еще р а з обе женщины обменялись понимающим взглядом, и Вера нежно погладив волосы девочки, с к а з а л а :

—Вот, Иночка, твоя другая мама. Ведь ты полюбишь ее?

Иночка, не поднимая глаз, кивнула головой и вдруг кинулась к отцу.

Петр подхватил е е на руки и так крепко п р и ж а л к себе, что она з а к р и ч а л а :

—Папа, больно!

И потом вдруг залилась радостным детским смехом.

— Я играла, папочка, в тачки и в тебя... Я тебе все, все покажу!. И моей, и другой маме покажу, и всем, всем!

Последняя неловкость исчезла при этом. в ы с о ч а й ш е м " признании другой мамы. Опять заговорили все радостно, легко, просто.

— Ах, ведь я з а б ы л а взять мой багаж!—спохватилась Вера,—и по квитанции и у носильщика... Да, вспомнила номер: 55. Два по пяти..

— Ну, это потом. С'езцим вместе... З д е с ь не пропадет... Буржуа честные, —засмеялась Ирина.—А т е п е р ь надо вас накормить и напоить к о ф е с дороги.

В комнате на столе были уже приготовлены закуска и к о ф е по-швейцарски в двух чайниках, стоявших один на другом на спиртовой лампочке.

Ч е р е з несколько дней жизнь этой семьи в о ш л а в о п р е д е л е н н у ю трудовую колею. Вера хотела отдохнуть от чужих людей, встреч и беготни. О н а взяла на себя хозяйство: шила, убирала, кормила обедом, з а н и м а л а с ь с Иночкой.

Ирина ходила на уроки, хотя с каждым днем эта работа становилась для нее труднее. Б е р е м е н н о с т ь е е уже стала заметной. П е т р писал свои воспоминания о жизни нерчинских политических к а т о р ж а н. По в е ч е р а м с о б и р а л и с ь все вместе и делились впечатлениями дня и п е р е ж и т ы м. В этих долгих р а з г о в о р а х все ближ е и г л у б ж е у з н а в а л и друг друга и п р и в ы к а л и друг к другу. П е р е д Верой, как в книге страница за страницей, о т к р ы в а л и с ь картина з а к а р т и н о й п е р е ж и т о г о Петром и Ириной, и длинная ц е п ь суровых испытаний, о с к о р б л е н и й и боли, с б л и з и в ш а я их в Нерчинске, с о з д а в а л а над ними с и я ю щ и й о р е о л в глазах В е р ы.

Такими м а л е н ь к и м и к а з а л и с ь ей свои л и ш е н и я и р а б о т а, к о т о р ы е угнетали ее, когда П е т р б ы л на к а т о р г е. Весь т я ж к и й груз ревности, о с к о р б л е н н о г о самолюбия б ы л с б р о ш е н, Просто, л ю б о в н о, по другому смотрела она на П е т р а. Вспомин а л а у ж е не о супружеских ласках, а о другой д у ш е в н о й близости, к о т о р а я б ы л а и о с т а л а с ь между ней и е е б ы в ш и м мужем. И от этого настроения самой В е р е становилось легче и р а д о с т н е е жить. Она вспоминала, что е щ е молода, много дела у нее, а р а н ь ш е жила б о л ь ш е мужем и своими с е м е й н ы м и горестями и радостями. Глубже и ц е л ь н е е она в о ш л а в партийную работу, ж и в о о т з ы в а л а с ь на о б щ е с т в е н н ы е потрясенья. Не м е ш а л а семья, не о т р ы в а л а постоянная м ы с л ь о муже. Точно р а с к о л о л а с ь скорлупа, к о т о р а я б ы л а легка и п р о з р а ч н а, но все ж е с ж и м а л а и з а д е р ж и в а л а с л и ш к о м ш и р о к и е д в и ж е н и я. Во в р е м я вечерних с о б р а н и й, когда Петр читал подготовлявшуюся у ж е для печати часть воспоминаний, Вера с л у ш а л а звук его родного голоса светло, р а д о с т н о и б е з з л о б н о и, встречая утомленный взгляд И р и н ы, у л ы б к о й о б о д р я л а е е. И р и н а п е р е ж и в а ла трудный, хоть и радостный, этап ж е н с к о й жизни, носила р е б е н к а, и за день уставала. Иночка п о п р е ж н е м у играла, сидя на полу, но тачки п р е в р а т и л и с ь уже в в а г о н ы п о е з д а, п р и в е з ш е г о их в Ш в е й ц а р и ю, а с о л д а т и к и — в с т р а ш н ы х ж а н д а р м о в в б у м а ж н ы х кэпи с д е р е в я н н ы м и хвостами Все т р о е часто п р е р ы в а л и беседу, чтобы послушать с о с р е д о т о ч е н н ы й ш е п о т Иночки, подивиться е е {"изоб р е т а т е л ь н о с т и. Для И р и н ы эта д е в о ч к а т а к ж е стала своей, и у Иночки действительно б ы л о д в е н е ж н ы х матери. Когда, ч е р е з три месяца после п р и е з д а В е р ы с д о ч е р ь ю, у Ирины родился сын, ей к а з а л о с ь, что обоих она любит одинаково: и сына, и Иночку. То ж е б ы л о и у В е р ы по о т н о ш е н и ю к р е б е н к у Ирины.

Исчезли в отношениях этой новой семьи эгоистическое „ м о е " и. т в о е ". Петр п е р е с т а л б ы т ь мужем В е р ы, но р о д н ы м ей остался. Русская колония о ч е н ь хот е л а проникнуть своим мещанским любопытством в интимную ж и з н ь Петра с его.двумя ж е н а м и и двумя детьми", но осквернить л ю б о п ы т с т в о м и пересудами эту ж и з н ь ей не у д а л о с ь.

О б е ж е н щ и н ы, т а к и е р а з н ы е по внешнему своему о б л и к у, — В е р а с русыми волосами, ясными голубыми глазами и тонкими очертаниями н е ж н о г о лица и смуглая Ирина с копной волнистых ч е р н ы х п о д с т р и ж е н н ы х в о л о с и яркими решительными г л а з а м и, — б ы л и о д и н а к о в ы в уменьи охранять свое интимное. О б е они д е р ж а л и с ь так просто и в т о ж е время с таким ясным с о з н а н ь е м своего достоинства и своей п р а в о т ы, что никто не смел о с к о р б л я т ь их н а з о й л и в ы м и расс п р о с а м и и обсуждением личной их жизни. Всякие г р я з н ы е п р е д п о л о ж е н и я и сплетни с к о р о гасли. О к р е п н у в после родов, Ирина снова г о р я ч о в з я л а с ь за р а б о т у в партии. О б е ж е н ш и н ы сменяли друг друга в уходе за детьми, поэтому р а з д е л е н н ы й гнет н а с у щ н ы х забот о с е м ь е был легче и не п о г л о щ а л всех сил и всего времени. Спокойное радостное существование этой семьи б ы л о о т р а в л е н о недугом П е т р а. Он все б о л ь ш е б л е д н е л, уставал во время прогулок, ч а щ е к а ш лял сухим, х а р а к т е р н ы м для чахоточных к а ш л е м, и с е р о й д о ж д л и в о й о с е н ь ю В е р а увезла Петра в Д а в о с в лечебницу для т у б е р к у л е з н ы х. Ирина с маленьким сыном поехать не могла и о с т а л а с ь с обоими д е т ь м и в Ж е н е в е.

Ж и в а я, милая Иночка с к р а ш и в а л а т я ж е л ы е дни б е с п о к о й с т в а за мужа и тоски по обоим по различному д о р о г и м людям. Ирина г о р я ч о л ю б и л а м у ж а, а о В е р е з н а л а, что если д а ж е будут они ж и т ь о т д е л ь н о, ни расстояние, ни разл и ч н ы е условия их внешней жизни никогда не уничтожат их н а с т о я щ е й глубокой истинной д р у ж б ы. Н о Д а в о с не спас Петра. Не у д а л о с ь излечить от п р о ч н о в н е д р и в ш е й с я болезни, п о д а р к а т ю р ь м ы, каторги и всех п е р е н е с е н н ы х л и ш е ний. На пути в п ы л а в ш у ю у ж е р е в о л ю ц и о н н ы м п о ж а р о м Россию П е т р скончался.

К. Работников.

Солнце везде.

Я в и ж у с о л н ц е бликами в саду,— В з е л е н о й ветке каждый луч струится, О н о звенит в крылах летящей птицы И л и л и е й восходит на пруду.

Трубит в цветах в н е в и д и м ы е трубы, Поет и бьется в о г н е н н о й крови И раскрывает лепестки и губы Для сладкого причастия любви.

Сквозь темный быт, сквозь косный быт В с е снятся д и в а небывалые...

И мысли с л о в н о маки а л ы е Под злою тяжестью копыт.

–  –  –

И снова ночью дышет росами Измученная днем земля И девушки звонкоголосые Опять приходят на поля.

О, радость—лепестки измятые Лучами с о л н ц е напоить И спящих д е в у ш е к пьянить Мечтами, м а к а м и и мятою!

–  –  –

Светло, с в е т л о, — в глаза д о б о л и Сияет шелковая синь.

Все тот ж е лес и то ж е п о л е Качают пьяную теплынь.

И так ж е тихо хаты д р е м л ю т О б о з о м скученным вдали.

Благословляя, все приемлю Н е д о л г и й гость святой земли.

–  –  –

Ночью дул северный зетер: свирепый, п р о н и з ы в а ю щ и й. З а б и р а л с я под навесы сосняка, лазил по снегу холодным я щ е р о м и обнимал стволы.

А на елань, где были поставлены юрты, он п а д а л с в е р ш и н ы горы и не д а в а л подниматься дыму от разведенных по юртам костров,' тискал его обратно в отверстие, отчего в юртах, где расположился отряд П е р е п е л и ц ы н а, было дымно и нельзя б ы л о разглядеть друг-друга.

Тихо л е ж а л и друг на друге—грелись, а возле к а ж д о й юрты стоял с берданкой киргиз на часах.

Зимовка Турумбая спряталась в ч а щ у : там—ставка*, к а п и т а н Перепелицын, толстенький, коротконогий, с маленькой р ы ж е й головой, конопатый, как переНосачев п е л о ч ь е яйцо, серая шинель вся ремнями перетянута и ф е л ь д ф е б е л ь —с генеральской выправкой, черными большими усами.

От д в е р е й, чуть не до передней части зимовки повалом на кошмах спят похожие на широкие туго набитые мешки киргизы, а у стола, за к о т о р ы м Перепелицын с Носачевым и Турумбаем чай пьют, стоят несколько вихрастых казаков.

Низенький, кругленький столик, с к м о в а р нечищенный с появления на свет, низенькие пузатые ч а ш е ч к м, а перед носом у П е р е п е л и ц ы н а лист бумаги. Чертит к а р а н д а ш е й к а к и е то линии, а Турумбай и Н о с а ч е в водят глазами за линиями и не понимают.

Лицо у Турумбая желтое, реденькая травянистая бородка и хитрые глаза с черными густыми ресницами. Никогда Турумбай русских не боялся, а тут нельзя—война, чуть что—расчет короток...

Ж е н а Турумбая, старая Магиля на кровати сидит, ноги под себя спрятала —платком глаза протирает. Слушает непонятное и плачет.

Отчего плачет старая Магиля—тоже не понятно.

Душа е е лесная—звериная, как книга з а к р ы т а я, ничего не п р о ч т е ш ь.

П е р е п е л и ц ы н водил к а р а н д а ш е м и говорил:

— Та-ак... Скоро д о л ж е н Топкай приехать... Ч т о то он нам привезет...

З а л о ж и л сухарь в рот:

— Носачев, как д у м а е ш ь, Александров с отрядом к утру на подмогу поспеет?

— Д о л ж н ы поспеть, в а ш е благородие—чеканил, выпрамляясь Носачев— только я мекаю так, в а ш бродь, что с гуляй-полевцами и нам д е п а т ь нечего.

Налететь сразу и д а в а й крошить ково ни на есть... Они там т е п е р ь как косачи, ваш бродь, пра слова, затоковались, осоловели—ни черта сразу не разберут...

— Это ты так думаешь...

— Так оно д о л ж н о быть, в а ш бродь... Потому они токовать беспременно станут—сами з н а е т е закон коммунии таков: в бой ли итить, вли за водой посылать—без с о б р а н н е е не обходится— вот мы им и натокуем...

— Да-а—тянет Перепелицын—их песня т е п е р ь спета. А л е к с а н д р о в вон на тракту, ему все известно: пишет, Петропавловск забрали.., Из Омска б о л ь ш е в и ки то на конях в Россию удирают, а там в Тюмени Ш е в е л е в их кроет... Будет...

поиздевались над народом... Возле Петропавловска мужики поймали упродкомиссара, брюхо р а с п о р о л и ему и пшеницы н а с ы п а л и.. На, дескать, лопай... Теперь им каюк...

Повернулся к Турумбаю:

— Так что ли, Турумбай?..

— Ие, ие...

— Вот с к о р о кончаем большевиков, тогда живи во всю Турумбай... З е м л и много—много б у д е т..

— Ие, ие,—глазами масляными поблесливает—бвльшайбек лея равно б а р а н дурной... сапсем дурной... О - о - о ^ т ю р я, калава а к ы л много—коп.

Перопелицыну похвала п о душе.

— Да уж, для б о л ь ш е в и к о в то у нас хватит ума. Они е щ е не родились, а мы учились... вот...

Дверь скрипнула жалобно, и кто-то за д в е р ь ю крикнул:—жур!..

В о ш е л мужик в черном тулупе с з а и н д е в е в ш и м воротником, а за ним киргиз с берданкой.

— Это кто?

Все з а ш е в е л и л и с ь у стола...

Киргиз п о д о ш е л к П е р е п е л и ц ы н у и т в е р д о сказал.' — Плена б р а л..

— А-а-а, шпион!—Перепелицын вскочил из-за стола—Так... Ну мы с тобой сейчас поговорим... Кто такой?

Голос резкий, начальнический. Все придвинулись к столу. Мужик, отворотил воротник, стряхнул иней.

— Мы, Климовски...

— Кто мы?

-— Ды —я. Я ехали мы по делу к куму Ивану, в Пягровку.

— Как фамилия?

— Ефим Каурин...

— По какому делу ехал? Какие ночью дела?

— Д ы, по хозяйству... Времена ноне пошли... Хлеб отбирают, скот... а тут неудовольствие н а р о д н о е вышло... вот я два мешочка хлебца и везу к куму-то—у ево то сохранней будет—гольтяпа он—обходют ево...

— Заливат америку, ваш бродь—вмешался Носачев ей-бо заливат. Дать ему раза скажет...

Перепелицын глазами сказал. Носачев привычно развернулся и стукнул, как обухом в темя.

Цакнули зубы Каурина.

— Ты пошто так-то?

— Говори, сволочь,—большевик?

Каурин поправился.

— Хзатил тоже... штоб я с имя якшаться стал... Я драться тут совсем некчему...

На кровати вздыхала и плакала Магиля Турумбай что-то тихо говорил и п о к а з ы в а л глазами на Каурина.

— Ты дурачком не прикидывайся—Перепелицын выхватил наган—пристрелю, сволочь, как собаку... Шпионить приехал?

— Это я та шпиен?.. Да я ихнюю ичейку обходил за три версты! Еже ли какое с о б р а н ь е, али бы што, ни в жисть туда не пойду... потому при Колчаке нам з д о р о в о за эту самую с а б р а н и ю влетело...

— Мало вас драли... В а ш а ячейка где сейчас?

— Кака такая наша?.. Сказываю, я ни телом, ни духом...

— Носачев дай ему духу, чтоб глаза вылетели к чорту..Пристрелить ево, ваш бродь, б о л е никаких...

Перепелицын повернулся спиной — Выведи...

У Ефима глаза круглые стали, лицо как мукой запылилось, побледнело.

— Как ж е так?.. В а ш е скородие, ей-бо, не б о л ь ш е в и к я... К куму Ивану ехал...

Я Носачев у ж е тащил за воротник к двери...

— Ну!.. Сво-ло-очь!..

— Ваш бро... перед богом...

Уперся в дверях.

— Не пойду, понимаешь?!. Ж и т ь я должон,.. Семеро их у меня—махонькихта... Я-я-один... Не пойду!..

Носачев тискал кулаками по толстому воротнику тулупа.

Киргизы тихо бормотали меж собой.

— Сво-лочь!.. большевицка!.. Вот!.. Вот!..

— Ты, не дерись... Како п р а в о имешь драться... Сдачи могу д а т ь за эдаки дела...

— И ди!.. у-у-у!..

— Ваш... в а ш... Не пойду!..

Перепелицын остановил:

— Л а д н о., он нам помогать станет...

Ефим вздохнул..

— Я то дратца... морда!. Сказано, никаких б о л ь ш е в и к о в не знаю... Сумять по народу пошла, а я тут не причем...

Вошел Токпай...

— Пся ладна...

— Чево ладна?—свирепо спросил Перепелицын. Ш п и о н ы у него под носом ездят, а он ладно...

— Какой шпиён?

Посмотрел на Ефима., — Я, Епим!.. Твоя как попал?.. Твоя шпиён?..

— Поймали вот, да и шпиён... Вот Токпай с к а з а т ь может, какой я шпиён...

Перепелицын шептался с Нбсачевым, а тот вытянувшие^ качал головой-..

— Слушаю...

— Так точно..

•— Будет исполнено.

Носачев подозвал Токпая и тихо ему передавал.

— Капитан приказал тебе к русским ехчть.. Гуляй-Поле...

— Я-а...

— Садись сейчас и айда, да штоб до рассвета сюда вернулся. Понимаешь?

— Понимай..

— Поедешь, узнаешь где они, много ли их и сюда...

— Понимай... Толка... молодой послать надо... старке я, шибко с т а р к е..

— Ну не разговаривать..

Токпай посмотрел пристально в глаза Носачеву,..

— Не ладна... Сарке я—вот...

Потом простился с Турумбаем, Магилей и вышел.

У плетеных ворот д р о ж а л а от холода всем телом лошадь..

На опушке бора встретил Чокэна.

— Ты зачем здесь?

Чокан вздохнул:

— Поеду...

— Куда?

— Степь большая... Умирать не хочу..

— Так... Я я вот к русским еду, капитан послал, дела узнать нада -.

— Ну и я с тсбой... из лесу, а то не пустят...

Когда стали выезжать из лесу, дозор окрикнул:

— Стой!.

Ветер схватил, сксмкал звук и растянул на иголках сосняка.

— Свои...

Подошел казак, — Куда?

— Гуляй-Поле надо... капитан послал Казак повертелся, узнал Токпая.

— Ну айда, да скорей, черти, проваливай, а то стрелять почнут...

Лошади равномерно месили снег...

Токпай наваливаясь вперед, говорил, задыхась от ветра.

— Там кто знает што будрт... а тут смерть... Поезжай... Мне старому—помирать надо—ты живи...

Чокан поровнялся.

— Ну Токпай, кош... отцу скажи...

— Ладна... Я чуф!..

Свистнул плетью и потонул в синей темноте ночи.

Воет ветер, как голодная волчица в лесу, е уши с горем своим лезет, жалуется...

— Ой бой-ой бой—вдыхает Токпай—худо будет... шибко худо будет...

Лошадь, пошатываясь от ветра, медленно выбрасывала ноги вперед.

Коммунары Гуляй-полевские, молодяжник и трое фронтовиков—всего двадцать человек—стояли в школе. От школы,—в обе стороны сползали два ряда улиц Гуляй Поле,—виден был лес, в котором засели киргизы, а в противоположную сторону дорога в город.

Сидели и ждали с двух сторон-- из города помощь, а из лесу киргиз.

Председатель ком'ячейки Михаил Батавии, круглолицый, с черной стриженой, бородой в заячьей шапке с длинными ушами, в черном полушубке и пимах с длинными голяшками—ходил вдоль класса и думал. А на улицах ГуляйПоле ни одной живой души, разве собака перебежит от дома, к дсму, и вновь пусто тихо—все попрятались.

Вокруг села, по гумнам, зарывшись в солому, сидели часовые и зорко следили за противником.

За далеким горбатым белым полем спряталось солнце, и синяя мгла зимней ночи занавесила окна школы.

Там, за окном, подкрадывался лютым зверем страх. Холодно и не уютно стало в классе.

Зажгли сальник, поставили в углу на составленные горкой парты.

Батавин ходил в полумраке из угла в угол, легко постукивая не сушеными пимами.

Вбежал запыхавшись Еланин:

— Идут!..—Л сам дыханье перевести не может.

Все соскочили с парт, с подоконников; берданки, винтовки п о х в а т а л и Путались в цепких лапах страха.

Батавин стал середи класса, руками развел:

— По-шло^о, заторопились... Не спешить!..

А Еланин все хакает...

—. Д а., наши... идут... из города!..

— Ну?..

— Наши?!

— О-о-оШ — Крышка теперь собакам!.. Карачун, язви-их!..

Валом повалили на улицу...

В темноте не было никого видно, только с конца площади попз снежный шум.

Бросились на встречу, покатились.

— Тише, вы, дьяволы...

Батавин медленно шел сзади и чувствовал необыкновенную легкость в усталых ногах.

Целая неделя прошла в такой суматохе, страхе, но теперь эта усталость исчезла, как исчез и страх.

— Целую неделю ждали—думал Батавин...

Ветер трепал белые длинные уши шапки, на грудь напирал могучей силой.

Началось совещание.

Батавин и командир роты Зайцев сидели за партой и мирно вели деловую беседу о предстоящей схватке, а на полу лежали, сидели красноармейцы, тихо разговаривали.

Батавин водил пальцем по к р ы ш к е парты, свои соображения выкладывал:

— Главно дело, тут не германска война: каргызье, бритолобо, ну да офицер один там, али два засели. Вот!.. Разве этих кривоногих скоро выучишь?

Хуч бы ты на яво месте?

И смотрел серыми светлыми глазами под шлем со звездой.

— Тут вся суть в чем?—испужать их собак надо, а тада пойдет!

— Так по вашему значит—начал З а й ц е в тихим голосом, непохожим на военный—наступать надо?..

— Да конешно! Како у них оружье? Укрючины да арканы, берданок то с десяток на всю ораву не будет. Они, главно, наскоком берут. Налетят как коршуныг и давай петлять за шею... Я, надысь, едва увернулся, только он занес аркан, а я как цапну ево из нагана, так кутырком и слетел. Ружьями только их и испугали... А все таки с десяток нэших тэм зэ селом полегло***

Подумал немного и добавил:

— Много их бритолобых! Сказывают, б е г л ы е о ф и ц е р ы всю степь подняли, каша может б о л ь ш а я завариться, д о весны не р а с л е б а е ш ь...

З а окном ветер б е ш е н о со свистом взмахивал своими холодными к р ы л а ми, шептался с соломой, нависшей с к р ы ш и, таинственно и жутко.

–  –  –

Наползает, сгущается в синюю, Натыкаясь на солнечный луч — Это облако нежной гусынею Кличит серого селезня туч.

Зной сжимает когтистою лапою, Остроклювье вонзает в лучи.

„Влагой черные крылья закапаю", Пролетая, кричали грачи.

Ближе, кони грозовые горние, Жажда ткет паутину во рту, Узкотелый утенок проворнее Переполз травяную черту.

Клонит колос вихрастую голову, Василек заблудился во ржи.

Сладко будет дождевому олову У растресканной падать межи.

П. Дрягин.

J ВОЛЧЬЯ МЕЧТА' Он был пастух—страшный, косматый, черный.—Звэли его: »Волк-Леванович". Люди обратили в кличку часть его фамилии: —„Волк, Волк"—кричали ему уличные мальчишки.—И д а ж е старики звали erojjaK, прибавляя.Дядя".

Пастушил он давно, с детских лет, а зимрю клаЗщрпечи. Этому ремеслу научил его когда-то его приемный отец, такой жб, как и он, одинокий бобыль, кочевавший из деревни в деревню. Но лето Волк не мог заниматься своим ремеслом. Его тянуло в лес, поля. Больше всего любил он ветер, золотистый, прозрачный, утренний ветер.

Что говорил он ему? Может быть он приносил в его сердце трепетанье солнечных лучей?—Может быть пел он ему песни о счастьи?

Счастье!—Разве знал его Волк?—Одинокий, никому ненужный шел он свою жизнь.

Молодой он был так беден. Может быть, он любил кого-нибудь, но кто же бы отдал за него свою дочь?

Шли года.

Только на две ступени разделялся каждый из них: лето и зима,—тоска о лете.

Один раз что-то было. Полюбила его гулящая бабенка одна. Полюбила великой любовью, не боящейся ни молвы, ни людей.

Горько плакала над ним среди улицы, когда пригонял он свое стадо, ругательски ругала, колотила в грудь его и себя и целовала вдруг так страстно, так жарко, совсем непьяными поцелуями.

Я он стоял косматый, не знал что делать, звал только—„Ульянушка, Улитушка"—бившееся в грудь мокрое, бабье лицо и вздыхал трудно, бровями тяжелыми, тяжелой грудью тяжко вздыхал.

Я деревня хохотала до „уморушки" над этой картиной.—Хохотала сыто, обидно, с удовольствием.

И пока не решил, как быть, пока прислушивался к сердцу своему, к тихим шагам радости, ошеломившей душу, распорядилась каменная судьба по своему; убили парни Ульяну, захотевшую быть верной любви своей. Привязали ночью нагую к кресту на глухом кладбище «первозимком*—там и замерзла.

Не вынес этого Волк, взял и повесился.

Но те-же люди не дали умереть. Скараулили, отходили. И долго смеялись потом, но уже удивленно.

Он остался жить.—И только часто ночами, где-нибудь за селом, слушали его песни. Он пел долго, по целой ночи, покачиваясь как пьяный, с полустоном, полугорем.

Внизу, у ног его, молчали хаты, стоял как замерзший, неподвижный дымок над ними, а сверху с пепельного неба сияли хрустальные звезды, похожие на золотые ресницы в слезах.

Говорить Волк не любил, и за одиночество среди людей е щ е больше укрепилось за ним прозвище—„Волк".

Как то зимсй, в суровую сибирскую деревню бросили горсть новых лю дей—бросили и забыли; не дали ни скота, ни пособия, или набили этими деньгами карманы старшины да писаря.

Тосковали и мерзли дети и жены в чужой, неприветной природе; расползлись по заработкам мужики, остался только один—Никита Бунтарь. Не мог он уйти от маленькой дочери и жены, не поднимавшейся уже год с постели. Тяжелым трудом сколотил он денег к весне на корову; переделал на избу заброшенную баню за околицей. Но возмутился чем-то. Не за спиной, а вслух возмутился в „присутственном месте" Никита.

И увезли Бунтаря. Убежал он и задушил писаря, грозил старшине—много правды выведал где-то мужик.

Два дня проходил в своем месте и скрутили снова.

Б о л ь ш е его уж не ждали.

Весной в стадо Вэлка пригнали новую корову, худую, сгорбленную.—Пригнапа е е девочка с глазами, похожими на два прозрачных цветка.

Глаза эти наклонились и канули в сердце Волка.

—Ты чья?—спросил он.—Она опустила глаза, похожие на глаза отиа, Никиты Бунтаря.

Насамые свежие лужайки угонял он корову.—Отдавал ей свой хлеб, поил и ласкал ее. Она оказалась очень умным животным, но очень бессильным. Все более и более впадали бока ее, все острее выступали кости, что то харчало внутри, и влажно сияли беспокойные молнии-глаза.

Он стал тише гонять свое стадо. В глазах стояли ужас и мольба, когда она останавливалась все ч а щ е и чаще.

Но вот настал день, когда она не пришла.—Он распустил всех коров р а н ь ш е времени и пошел в маленькую хатку, стоящую за околицей.

Там на черной койке л е ж а л а красивая молодая жьнщина—тень человека. Она слабо сказала, что девочка, наверное, в огороде.

Он шагнул через черную кострявую изгородь и заплакал вместе с маленькой девочкой.

Назавтра Волк не пошел пасти свое стадо.

На устах девочки был смех, но в сердце горе, и глаза души е е бы пи слишком прозрачны для того, чтобы скрыть его от матери. Она таяла, плакала и звала в безззучие этих глаз.

—Что случилась? Скажи мне, Наташа.

Но детские уста были безмолвны.

Может быть больная понимала, что ничего больше не в силах дать сердцу ее дочери —и что она должна сделать вид, что успокоилась.

Как часто руки страданья сцепляются с руками горя... Кто из них кому дает поддержку?

Они стали оба детьми—старый Волк и ясноглазая девочка. С какой тро гательной заботливостью обманывали они больную. Наташа д а ж е уходила с дойником, в который наливали за станом дома молоко, заработанное Волком.

Инсгда это б ы л о для них счастьем.—Они обсуждали: пора или нет ей итти домой, отчего могла прибавить или убавить удой буренушка.

Волк поселился у них.—Дни он работал на косьбе, молотьбе; клал печи, а ночами умазывал ретхую избушку к зиме.— Иногда больная долго смотрела на него глубоким, понимающим взглядом, и из глаз ее к вискам катились маленькие бледные слезки молчаливой благодарности.

Но лето прошло.

Простым холодным зимним днем как-то оба поняли, что б о л ь ш е обманывать уже нельзя—все труднее и труднее б ы л о достать молоко последнее время, и скоро никто не стал давать его: стояли Никольские морозы, дни, когда и богатые скотоводы Сибири молока не видят.

Потемневшие вошли в избу оба, после совещания. Тихо плакала девочка у ног матери и заглушенно думал Волк.

Подбирались, обходили кругом свой сложный вопрос и не могли набраться смелости решиться... Тогда больная сказала сама:—„Я давно знаю".

И посветлело в избушке, будто пронеслись здесь б е л ы е крылья. Так близко иногда бывает чудо, что д а ж е горе может приносить радость.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

Похожие работы:

«Комплексный аппарат ЭСМА 12.17 РЕВИТАЛЬ 1. ОБЩИЕ УКАЗАНИЯ При приобретении аппарата ЭСМА-12 с программным обеспечением "Ревиталь", 1.1. требуйте проверки его работоспособности. Убедитесь в наличии в данном руководстве гарантийных обязательств, штампа 1.2. предприятия-изготовителя, даты продаж...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО НАУЧНО ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ И КОНСТРУКТОРСКИЙ ИНСТИТУТ СРЕДСТВ ИЗМЕРЕНИЯ В МАШИНОСТРОЕНИИ ОАО НИИизмерения 129626, г. Москва, ул. Новоалексеевская, 13, стр.1 web-caiiT:www.micron.ru. E-mail:sales@...»

«Результаты самообследования муниципального бюджетного дошкольного образовательного учреждения "Детский сад №19 присмотра и оздоровления с приоритетным осуществлением санитарно-гигиенических, оздоровительных и профилактических мероприятий и процедур" г.Кандалакша за 2014-2015 учебный год Заведующий МБДОУ № 19 Васильева Т....»

«О іе р е і р р е ф о р і ш а г о бытаПолтавсЕоіъПобережье. въ Площадь Полтавскаго Побережья, орошаемая Днпромъ и его притоками, поросшая большими лсами, въ старые годы представляла большія удобства для хлбопашества. Пріятно би­ ло пахарю бросать смена въ сырую землю съ увренностію, что трудъ его в...»

«236007 Индукционный чайник с заварником Инструкция по эксплуатации RU ПОЗДРАВЛЯЕМ! ОБЩЕЕ ОПИСАНИЯ. КИПЯТИЛЬНИК ДЛЯ ВОДЫ И ЧАЯ (1) Уважаемый покупатель, 1. Воронка для заливки Поздравляем с приобретением нашего инновационного чайника 2. Крышка для кипячения воды и заваривания чая. Сегодня чай стал 3. Фильтрующее ситечко...»

«АДАПТЕР СИГНАЛОВ ВЗЛЕТ АС ИСПОЛНЕНИЕ АСБТ-060 (-061) (АДАПТЕР СЕТИ BLUETOOTH) РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ШКСД.464447.001 РЭ Россия, Санкт-Петербург Система менеджмента качества ЗАО "ВЗЛЕТ" соответствует требованиям ГОСТ Р ИСО 9001-2008 (сертификат соответствия № РОСС RU.ИС09.К00816) и международному стандарту ISO 9001:2008 (сертификат соответствия № R...»

«Комитет по народному образованию Администрации Солнечногорского муниципального района Московской области МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ЛОЖКОВСКАЯ СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА 141595, Московская область тел/факс 8(496) 263-76...»

«"Рассмотрено" "Согласовано" "Утверждаю" Руководитель МО Заместитель директора по УВР Директор школы Салихов И.Ш. Гилмуллина Ч.З. _ А.Х.Магданов Протокол № _ от Приказ № от "_"2015 г. "...»

«проект АДМИНИСТРАЦИЯ ГОРОДА НОВОШАХТИНСКА ПОСТАНОВЛЕНИЕ № г. Новошахтинск О подготовке и проведении тренировки по оповещению населения В соответствии с организационными указаниями департамента по предупреждению и ликвидации чрезвычайных ситуаций Ростовской области (далее ДПЧС РО) по подготовке и проведению тренир...»

«1 ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Рабочая программа составлена на основе государственной программы авторов: Н.С.Пурышевой, Н.Е.Важеевской (сборник программ для общеобразовательных учреждений – М. Дрофа, 2010г) с учетом требований: Федерального государственного образовательного стан...»

«Приложение (ООП НОО) УТВЕРЖДЕНО приказом директора МБОУ Успенской СОШ от 29.08.2016 № 169/01-07 РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по английскому языку 2 класс Соответствует ФГОС начального общего образования (Приказ Минобрнауки РФ от 06.10.2009 №373 (в редакции приказов от 29.12.2014 №1643...»

«Чайник электрический POLARIS Модель PWK 1574CL Инструкция по эксплуатации Благодарим Вас за выбор продукции, выпускаемой под торговой маркой POLARIS. Наши изделия разработаны в соответствии с высокими требованиями качества, функциональности и дизайна. Мы уверены, что Вы будете довольны приоб...»

«М.Н.Бежанишвили ЧАСТИЧНЫ Е ЭПИСТЕМИЧЕСКИЕ ЛОГИКИ И "СЛУЧАЙНЫ Е" ТОЖДЕСТВА Abstract. The article deals with some difficulties which arise in normal modal predicate systems with identity (based on standard semantics of possible worlds). In such systems we can derive some theorems which, under the intended interpretati...»

«Учебно-методический комплекс включает материалы по основным положениям биотехнологии: модельным и базовым объектам биотехнологии, области их применения, принципам конструирования промышленных продуцентов, клеточной инженерии, сырьевой б...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА Улан-Удэнский колледж железнодорожного транспорта Улан-Удэнского института железнодорожного транспорта филиала Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего образовани...»

«Положение о проведении областного конкурса "Доброволец года – 2014"1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Областной конкурс "Доброволец года 2014" (далее Конкурс) – это 1. комплекс мероприятий, направленный на создание условий для развития волонтерского движе...»

«ISSN 2542-064X (Print) ISSN 2500-218Х (Online) Ученые записки Казанского университета. Серия Естественные науки Т. 159, кн. 2 рецензируемый научный журнал УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ОСНОВАНЫ В 1834...»

«PENTA COSTRUZIONI s.r.l. Управление проектами ELETTROQUADRI S.R.L. Проектирование и реализация электрооборудования и щитов управления MIPRO s.r.l. роектирование и реализация промышленных систем ITE Проектирование и реализация производственных линий APA SOLU...»

«Положение о проведении акции Наименование акции– "Ваш Ореол — 25 лет вместе!" Условия акции "Ваш Ореол — 25 лет вместе!".1. Общие положения 1.1. Настоящее стимулирующее мероприятие "Ваш Ореол — 25 лет вместе!", далее по тексту именуемое – "Акция", проводится согласно изложенным ниже условиям, далее – "Правила...»

«Пояснительная записка Рабочая учебная программа по развитию детей старшей группы разработана в соответствии с ООП МБДОУ "Детский сад общеразвивающего вида" с.Пажга, в соответствии с введением в действие ФГОС ДО. "Познавательное развитие предполагает развитие интересов детей, любознател...»

«СИСТЕМНЫЙ АНАЛИЗ ПРОЦЕССОВ ЭНЕРГОИНФОРМАЦИОННОГО ОБМЕНА НА ОИД ст. 1934 (зі змінами та доповненнями на 06.10.2000). 22. Наказ Служби безпеки України від 12 серпня 2005 року № 440. "Про затвердження Зводу відомостей, що становлять державну таємницю" // Офіційний вісник Ук...»

«Программа учебной дисциплины разработана на основе Федерального государственного образовательного стандарта (далее – ФГОС) по специальности (специальностям) среднего профессионального образования (далее – СПО) Организация-разработчик: Государственное бюджетное профессиональное образов...»

«Серия "ад-да’уату-ссаляфия" часть 15 Беды и невзгоды в свете Ислама И некоторые мольбы, защищающие и избавляющие от бедствий, несчастий, болезней и печали Первое издание Подготовил Абу Джа’фар Балкари Редакция сайта С именем Аллаха Милостивого, Милосердного Отношение к болезням, бедам и невзгодам Хвала Аллаху, К...»

«Российская экспертная компания по объектам повышенной опасности РосЭК МАШИНЫ ГРУЗОПОДЪЕМНЫЕ КОНСТРУКЦИИ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ТОЛЩИНОМЕТРИЯ УЛЬТРАЗВУКОВАЯ ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ РД РОСЭК-006-97 Срок введения 15 мая 1998 года РАЗРАБОТАН Российской экспертной компанией по объектам повышенной опасност...»

«P Ча KE йн S-2 ик 30 эл 1 ек тр ич еск ий Уважаемый покупатель! Благодарим Вас за выбор продукции, выпускаемой под торговой маркой SUPRA. Мы рады предложить Вам изделия, разработанные и изготовленные в соответствии с высокими требовани...»























 
2017 www.kn.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.